Неточные совпадения
Верьте или нет, мой почтеннейший, и вы, любезнейшая из любезнейших, а может статься, и прекраснейшая;
говорите, если вам угодно,
что я написал это предисловие именно с целью представить картину Москвы, обновленной и украшенной великим Иоанном — картину, которая не могла попасть в мой роман: возражать не буду.
Говорите,
что я это сделал, желая поместить хоть где-нибудь романическое, интересное лицо Дмитрия Иоанновича, которое не могло быть поставлено на первом плане романа, занятом уже другим лицом, а на втором плане не умещалось; прибавьте,
что я, вследствие всех этих потребностей, придумал и находку рукописей;
говорите,
что вам угодно: очных ставок делать не могу, доказывать на бумаге справедливость моих показаний не в состоянии и потому, виноватый без вины, готов терпеть ваше осуждение.
Нужно ли
говорить,
что этот момент должен быть проникнут идеей?..
Против огня, опрокинувшись назад на спинку кресел, дремлет восковое лицо старушки; очерк его, пощаженный временем,
говорит еще,
что она была смолоду красавица, несмотря на темные, местами, пятна, которые, вероятно, болезнь оставила на нем.
— Пускай малый
говорит себе,
что вздумает, — сказала баронесса, для которой и малейшие подробности путешествия были занимательны.
Тотчас же пришел к господину Антону посол московитский, подал ему руку и
говорил очень, очень ласково: и
что государь его будет весьма рад молодому нашему господину, и
что будет содержать его в великой чести, милости и богатстве.
Друзья покойника не долго думали: убили тотчас врача или, как
говорят другие, мучили его так,
что он сам бросился в колодец, избегая новых пыток.
— Теперь
говорите за мною, — прервал дрожащим голосом Фиоравенти, будто испуганный священнодействием, — но помните,
что двадцать минут, не более, осталось для помощи вашей супруге. Упустите их — пеняйте на себя.
— Друг мой! —
говорил он. — Грешно отцу и матери заранее пророчить судьбу детей своих; эта самонадеянность может оскорбить провидение, которое лучше нас знает,
что делать с ним, к
чему его ведет.
Еще одна щедрота: позволялось отцу и матери каждые три года видеть по неделе, даже по месяцу, своего сына, ласкать его,
говорить им,
что он их сын, но под именем бедных немецких дворян Эренштейнов, утверждая его, однако ж, в любви, в уважении к лекарскому званию.
Что я
говорю? любовь ее возросла с его несчастною судьбою.
— Вот таков точно и брат мой Альберти,
что в Московии, —
говорил ему Фиоравенти, стараясь отвратить его от этого недостатка. — Поехал строить диковинный храм в дикую страну, где еще не знают, как обжигать кирпичи и делать известь! Бедный! существенность погубит его высокие мечты и, боюсь, убьет его.
— Завидую ему, —
говорил молодой человек, — он не тащится шаг за шагом по одной дороге с толпою. Он махнул крылами гения и живет высоко, выше земных. Если и упадет, по крайней мере летал под небом. Утешительно думать,
что он победит вещественность и создаст себе дивный, бессмертный памятник, которому и наша Италия будет некогда поклоняться.
— Чай, смеются!.. Чай,
говорят: куда сунулся сын колдуньи!..
Что…
говорят?.. Скажи, голубчик, пожалуйста.
— Распахнулся, разразился, батюшка Григорий Андреевич, так
что воеводе заочно было жарко; положил всю душу свою, все разумение на язык…
говорил,
что Образец сам свах к тебе заслал, да…
Нашему господину и великому князю потребно, чтобы врач, ради всякого недоброго случая, от
чего господи оборони Ивана Васильевича на всяк час живота его — слова из речи не выкинешь, от слова не сделается, — потребно,
говорю я, чтобы врач находился неподалеку от его хоромин.
Нет, он сохранил и до нас свое имя другими качествами, а именно: умел
говорить по летописцам, которых твердо изучил, так
что с выученного не сбила бы его пушка, и красно по-тогдашнему, то есть витиевато и напыщенно, описывал походы своего господина.
— Превысокий, благородный, славный краль!.. христианский краль!.. Хуже бесермена!.. Не берет силою, так зелием… Посмей отныне лаять,
что я затеваю с ним размирье из корысти, хоть и без того было бы
что поговорить о правах моих на древнюю отчину нашу, Литву!.. Смотри, однако, Мамон, не было ли кривды в твоем допросе? не мстил ли, не дружил ли ты кому?
— Аристотель
говорит, ему зазорно жить в наших избах… а палаты каменны поблизости только и есть,
что у воеводы Василия Федоровича Образца. Ты сам приказал на память себе привесть…
— Милости ко мне велики, — продолжал великий князь, немного успокоившись: — Ростов и Ярославль отказываются от древних прав своих. Поспешим ковать железо, пока горячо. Слово дух, а
что написано пером, того не вырубишь топором,
говорит мне всегда мой мужичок с ноготок, а борода с локоток.
Что ж до Курицына, то запрещаю тебе, и кому бы ни было,
говорить о нем худое.
Но лучшая утеха и надежда, ненаглядное сокровище старика, была дочь Анастасия. О красоте ее пробежала слава по всей Москве, сквозь стены родительского дома, через высокие тыны и ворота на запоре. Русские ценительницы прекрасного не находили в ней недостатков, кроме того,
что она была немного тоненька и гибка, как молодая береза. Аристотель, который на своем веку видел много итальянок, немок и венгерок и потом имел случай видеть ее, художник Аристотель
говаривал,
что он ничего прекраснее ее не встречал.
А в той стране есть обезьяны, с руками и с ногами и со смыслом человеческим, только
что не
говорят по-нашему.
Чего еще страшного не
говорили о нем?
Так
говорил в то время народ русский, недовольный нововведениями и сближением с иностранцами, но
говорил там, где знал,
что речи его не дойдут до великого князя, который не любил, чтобы ему поперечили или осуждали его дела.
— Скорее, Настя, посмотри, как он пригож! —
говорил Андрюша дочери воеводы, у которой находился в светлице, смотря в волоковое окно, им отодвинутое. — Верь после глупым слухам! Батюшка
говорит,
что он мне брат. О, как я буду любить этого братца!.. Посмотри ж, душенька.
— Располагайте мною совершенно, —
говорил он. — Вы, в несколько мгновений, так меня очаровали,
что я…
что я… ну, право, если бы вы были женщина, я влюбился бы в вас по уши. Уверен, и вы не были б ко мне равнодушны, потому… извольте видеть… какое-то сочувствие непостижимое… не правда ли?
Что высокого, изящного,
говорил я сам себе, создам для народа, врага Христова, для того, кому и в будущем свете обещан утонченный разврат?
С удовольствием…
что я
говорю? с восторгом принял я новое предложение.
И немудрено: в воспитании его не было презрено ни искусство верховой езды, ни искусство владеть мечом, потому
что, —
говорил его воспитатель, — все это необходимо врачу.
Долго еще
говорили они о построении храма, о прекрасном месте, с которого он будет господствовать над всем городом, и в такой беседе подъехали на высоту у Спаса на бору, откуда можно было видеть всю Занеглинную. Здесь взор молодого человека приковался к двум точкам, которые двигались с двух противных берегов Неглинного пруда. Едва успел он различить,
что это были два мальчика. Они столкнулись на средине замерзшего пруда и завязали рукопашный бой. В несколько мгновений на обоих берегах протянулись две линии.
— Антонио! Антонио! ты ли это
говоришь?.. Только два дня здесь, еще не у дела, а уж молодая кровь твоя бунтует против разума, малейшие неприятности кидают тебя далеко от прекрасной цели. Так ли идут в битву для получения венца победного?
Что сказал бы ты, бывши на моем месте?.. Неужели я ошибся в тебе?.. Как бы то ни было, не узнаю твердой души, которая, по словам твоим, готова идти в схватку с самою жестокою судьбой!..
Пузырек с эликсиром передан ходячему скелету при переводе лекарского наставления. Дрожащая костлявая рука положила было на стол корабельник (Schiffsnobel). Корабельник? легко сказать! Подарок царский, судя по тому,
что и сам Иван Васильевич посылывал родным своих друзей, царицам, детям их по корабельнику, много по два. Несмотря на важность дара, лекарь возвратил монету,
говоря,
что возьмет ее, когда лекарство подействует. С этим выпроводил от себя пациента и посредника.
Так и сделал он. Только, в прибавку к своим обещаниям, брал ее за белые руки, сажал на скамью, утешал ее, обещал ей всякую помощь. И пригожая вдова, успокоенная ли его обещаниями, или новым чувством к пригожему иностранцу, или желанием отомстить прежнему другу, вышла от лекаря почти утешенная. Недаром
говорит старинная песня: «Молода вдова плачет —
что роса падет; взойдет красно солнышко, росу высушит».
— Пускай слывет он кудесником, который знается с нечистыми, —
говорил сам себе боярин, сходя с крыльца, — похлопочу и я расплодить эти слухи.
Чем ужаснее выставим поганого немчина, тем горше будет для моего приятеля постоялец его… А, Ненасыть! — сказал он, взглянув на высокого, бледного, как мертвец, мужика, стоявшего на крыльце: — Ты зачем сюда?
Пойду к тебе в кабалу по скончание живота моего, хоть и
говорят,
что ты поганый латынщик,
что ты немецкий басурман хуже всех татарских.
И
что ж? сколько мамка ни берегла ее от худого глаза, умывая водой, на которую пускала четверговую соль и уголья; как ни охраняли рои сенных девушек;
что ни
говорили ей в остережение отец, домашние и собственный разум, покоренный общим предрассудкам, — но поганый немчин, латынщик, чернокнижник, лишь с крыльца своего, и Анастасия находила средства отдалить от себя мамку, девичью стражу, предрассудки, страх, стыдливость — и тут как тут у волокового окна своей светлицы.
Говорил же он когда-то Андрюше,
что между ними и Анастасией существует магический, тройственный союз.
—
Что хочешь с ними делать? —
говорит Антон.
— Спаси, ради господа спаси! —
говорит вполголоса неизвестный и, не дожидаясь ответа, вскакивает в окно так быстро и сильно,
что едва не сваливает лекаря с ног, потом осторожно запирает окно.
Антон не знает,
что подумать об этом явлении, да и не имеет времени. Высокая фигура стоит перед ним будто на ходулях, ощупывает его, берет его за руку, жмет ее и, запыхавшись,
говорит вполголоса...
И лекарь, с грузом странных, неприятных впечатлений, входит на двор, на крыльцо. Лестница освещена фонарями: богатый восточный ковер бежит по ступенькам. Антон в сени, в прихожую. Видна необыкновенная суета в доме. Страх написан на всех лицах; в суматохе едва заметили лекаря. Слуги не русские. На каком-то неизвестном языке спрашивают его,
что ему надо. Он
говорит по-русски — не понимают, по-немецки — то ж, по-итальянски — поняли.
— Да, зелье… только не от чужой руки… Сама, дурочка, всему виновата. Пожалела серебряную черпальницу, да взяла медную; в сумраке не видала,
что в ней ярь запеклась, — и черпнула питья. Немного б еще,
говорил лекарь, и глаза мои закрылись бы навеки. Видит бог, света мне не жаль, жаль тебя одного. Поплакал бы над моею могилкой и забыл бы скоро гречанку Гаиду.
— Спасибо! — воскликнул Хабар. — Выручил! Никогда еще так ладно и складно не
говорил. Поцелуемся за то и выпьем во славу и красование нашей землицы… Прибавь еще: матушка наша Русь святая растет не по годам, а по часам, а Византия малилась да малилась до того,
что уложилась вся в господине великом, деспоте аморейском, Андрее Фомиче.
— Если так, я хотела тебя попросить вот о
чем.
Говорил ты мне,
что Антон крещеный?
Она
говорила только «отцу», уверенная,
что крестник и без просьбы никому другому не скажет.
— Нет, Андрюша, не
говори мне про венец… не для того это делаю… мне жаль только,
что он басурман… хотела бы спасти его на том свете от смолы горячей…
—
Что с тобою, родная моя? — спрашивала ее мамка. — Ты вся горишь, ты, сидя, вздрагиваешь и
говоришь сама с собою непонятные речи.
— Виноват ли, —
говорил Антон дьяку в искренней беседе с ним, —
что я родился Эренштейном и
что судьбе угодно было произвести на свет какого-то одноименного мне чванливого барона?