Неточные совпадения
— Так как же, Фома Фомич? —
спрашивает искательно хозяйка. — Это же дело выеденного яйца не стоит… Ведь вам только слово сказать…
— Покраснеешь! — горячо соглашается околоточный. Да, да, да, я вас понимаю. Но, боже мой, куда мы идем! Куда мы только идем? Я вас
спрашиваю, чего хотят добиться эти революционеры и разные там студенты, или… как их там? И пусть пеняют на самих себя. Повсеместно разврат, нравственность падает, нет уважения к родителям, Расстреливать их надо.
— Такой хорошенький! Брюнетик симпатичный… Нет, а вы
спросите лучше, где я его видела?
Женя, которая остановилась вблизи, прислушивается к ее словам и
спрашивает высокомерно...
— Может быть, и на улице… Вы хотя бы апельсином угостили. Можно
спросить апельсин?
— Что прикажете? —
спросил Исай Саввич, пряча деньги в карман. — Вальс, польку, польку-мазурку?
— Так я
спрошу, папашка, четыре бутылки пива и две лимонаду? Да? И для меня хоть плиточку шоколаду. Хорошо? Да?
Немец поцеловал ее крепко в губы и опять
спросил...
— Э, противный какой! — сморщилась Манька и отплюнулась. — Лезет с разговорами.
Спрашивает: ты чувствуешь, когда я тебя целую? Чувствуешь приятное волнение? Старый пес. На содержание, говорит, возьму.
Ярченко же
спросил с утонченной любезностью, которая никогда его не покидала...
— Студентик, вы такой красивенький… Можно мне
спросить апельцынов?
— В первый раз слышу, что в Яме подают коньяк! — с удивлением произнес Лихонин. — Сколько я ни
спрашивал, мне всегда отказывали.
— Почему так? —
спросил Володя Павлов, поймавший конец разговора.
— Это какая же Нинка? —
спросил с любопытством Рамзес. — Она здесь?
Я вас
спрашиваю: что русская литература выжала из всего кошмара проституции?
— Но, в самом деле, Сергей Иванович, отчего бы вам не попробовать все это описать самому? —
спросил Ярченко. — У вас так живо сосредоточено внимание на этом вопросе.
— О чем это она? — в недоумении
спросил Ярченко, высоко подымая брови.
— Что-о? —
спросил протяжно Платонов, сдвигая брови.
— Ты кто такой? — строго
спросила знавшая и любившая эту шутку.
— Что же? Теперь твоя очередь, Лихонин? —
спросил насмешливо репортер.
— Нет, брат, ошибся! — сказал Лихонин и прищелкнул языком. — И не то, что я по убеждению или из принципа… Нет! Я, как анархист, исповедываю, что чем хуже, тем лучше… Но, к счастию, я игрок и весь свой темперамент трачу на игру, поэтому во мне простая брезгливость говорит гораздо сильнее, чем это самое неземное чувство. Но удивительно, как совпали наши мысли. Я только что хотел тебя
спросить о том же.
Больше всего они лгут, когда их
спрашивают: «Как дошла ты до жизни такой?» Но какое же право ты имеешь ее об этом
спрашивать, черт бы тебя побрал?!
Спросите в Новочеркасске,
спросите в Твери, в Устюжне, в Звенигородке, в Крыжополе.
— Ты куда сейчас? — вполголоса
спросил у репортера Лихонин.
— Как ты узнал? —
спросил с удивлением Лихонин.
— А теперь? Теперь? —
спрашивает Лихонин с возраставшим волнением. — Глядеть сложа ручки? Моя хата с краю? Терпеть, как неизбежное зло? Мириться, махнуть рукой? Благословить?
— Зло это не неизбежное, а непреоборимое. Да не все ли тебе равно? —
спросил Платонов с холодным удивлением. — Ты же ведь анархист?
— Ты хочешь взять отсюда девушку? Спасти? — внимательно глядя на него,
спросил Платонов. Он теперь понял к чему клонился весь этот разговор.
— Люба, хочешь ты уйти отсюда со мною? —
спросил Лихонин и взял ее за руку. — Но совсем, навсегда уйти, чтобы больше уже никогда не возвращаться ни в публичный дом, ни на улицу?
— А в самом деле, — сказала Женя, — берите Любку. Это не то, что я. Я как старая драгунская кобыла с норовом. Меня ни сеном, ни плетью не переделаешь. А Любка девочка простая и добрая. И к жизни нашей еще не привыкла. Что ты, дурища, пялишь на меня глаза? Отвечай, когда тебя
спрашивают. Ну? Хочешь или нет?
Случалось, просто подходили среди бела дня где-нибудь на малолюдной улице к человеку и
спрашивали: «Как твоя фамилия?» — «Федоров».
— А позвольте узнать, —
спросил, вежливо покашливая, сухонький генерал. — Позвольте узнать, почтеннейший, чем вы изволите заниматься?
Спросите где угодно, в любом магазине, который торгует сукнами или подтяжками Глуар, — я тоже представитель этой фирмы, — или пуговицами Гелиос, — вы
спросите только, кто такой Семен Яковлевич Горизонт, — и вам каждый ответит: «Семен Яковлевич, — это не человек, а золото, это человек бескорыстный, человек брильянтовой честности».
— Вы часто, господин поручик, бываете в К.? —
спросил Горизонт.
Поручик покраснел, отвел глаза и
спросил дрогнувшим голосом...
— Что?! — испуганно
спросил подпоручик.
Несколько раз в продолжение суток Горизонт заходил в третий класс, в два вагона, разделенные друг от друга чуть ли не целым поездом. В одном вагоне сидели три красивые женщины в обществе чернобородого, молчаливого сумрачного мужчины. С ним Горизонт перекидывался странными фразами на каком-то специальном жаргоне. Женщины глядели на него тревожно, точно желая и не решаясь о чем-то
спросить. Раз только, около полудня, одна из них позволила себе робко произнести...
— Дай бог мне так жить, как я хочу вас обманывать! Но главное не в этом. Я вам еще предлагаю совершенно интеллигентную женщину. Делайте с ней, что хотите. Вероятно, у вас найдется любитель. Барсукова тонко улыбнулась и
спросила...
Горизонт насторожился. Он чувствовал, что его начинают ощупывать, и
спросил вкрадчиво...
Анна Михайловна нажала кнопку электрического звонка и приказала нарядной горничной дать кофе с топлеными сливками и бутылку шамбертена. Она знала вкусы Горизонта. Потом она
спросила.
— Тысячу? —
спросил Горизонт серьезно.
— С кем? —
спросила быстро баронесса.
— А третье? —
спросила баронесса, и глаза ее зажглись злыми искрами ревности.
Володя Чаплинский, взволнованный этим разговором, вдруг
спросил...
Они все вышли из сада. Володя Чаплинский велел крикнуть свой автомобиль. Елена Викторовна опиралась на его руку. И вдруг она
спросила...
Вышли четыре остзейские немки. Все толстые, полногрудые блондинки, напудренные, очень важные и почтительные. Разговор сначала не завязывался. Девушки сидели неподвижно, точно каменные изваяния, чтобы изо всех сил притвориться приличными дамами. Даже шампанское, которое потребовал Рязанов, не улучшило настроения. Ровинская первая пришла на помощь обществу, обратившись к самой толстой, самой белокурой, похожей на булку, немке. Она
спросила вежливо по-немецки...
Какая же это эксплуатация, мадам, я вас
спрашиваю?
Ровинская уже не рисковала
спрашивать — «как дошла ты до жизни такой?» Но надо сказать, что обитательницы дома встретили ее с внешним гостеприимством.
И с непередаваемым цинизмом она
спросила...