Неточные совпадения
А на Малой Ямской, которую посещают солдаты, мелкие воришки, ремесленники и вообще народ серый и где берут за время пятьдесят копеек и меньше,
совсем уж грязно и скудно: пол в зале кривой, облупленный и занозистый, окна завешены красными кумачовыми кусками; спальни, точно стойла, разделены тонкими перегородками,
не достающими до потолка, а на кроватях, сверх сбитых сенников, валяются скомканные кое-как, рваные, темные от времени, пятнистые простыни и дырявые байковые одеяла; воздух кислый и чадный, с примесью алкогольных паров и запаха человеческих извержений; женщины, одетые в цветное ситцевое тряпье или в матросские костюмы, по большей части хриплы или гнусавы, с полупровалившимися носами, с лицами, хранящими следы вчерашних побоев и царапин и наивно раскрашенными при помощи послюненной красной коробочки от папирос.
У нее вчера вечером было только шесть временных гостей, но на ночь с ней никто
не остался, и оттого она прекрасно, сладко выспалась одна,
совсем одна, на широкой постели.
Тамара, улыбаясь на слова Жени, отвечает с едва заметной улыбкой, которая почти
не растягивает губы, а делает их в концах маленькие, лукавые, двусмысленные углубления,
совсем как у Монны Лизы на портрете Леонардо да Винчи.
—
Не знаю, какой-то
совсем незнакомый, — говорит она вполголоса. — Никогда у нас
не был. Какой-то папашка, толстый, в золотых очках и в форме.
Одну минуту он
совсем уж было остановился на Жене, но только дернулся на стуле и
не решился: по ее развязному, недоступному и небрежному виду и по тому, как она искренно
не обращала на него никакого внимания, он догадывался, что она — самая избалованная среди всех девиц заведения, привыкшая, чтобы на нее посетители шире тратились, чем на других.
— Никто вас и
не тянет, Гаврила Петрович, непременно совершать грехопадение, — сказал Рамзес примирительно. — К чему этот пафос и эта меланхолия, когда дело обстоит
совсем просто? Компания молодых русских джентльменов хочет скромно и дружно провести остаток ночи, повеселиться, попеть и принять внутрь несколько галлонов вина и пива. Но все теперь закрыто, кроме этих самых домов. Ergo!.. [Следовательно!.. (лат.)]
И вот, когда я глядел на эту милую сцену и подумал, что через полчаса этот самый постовой будет в участке бить ногами в лицо и в грудь человека, которого он до сих пор ни разу в жизни
не видал и преступление которого для него
совсем неизвестно, то — вы понимаете! мне стало невыразимо жутко и тоскливо.
Судьба толкнула их на проституцию, и с тех пор они живут в какой-то странной, феерической, игрушечной жизни,
не развиваясь,
не обогащаясь опытом, наивные, доверчивые, капризные,
не знающие, что скажут и что сделают через полчаса —
совсем как дети.
— Ну, положим! Я и сам так дам сдачи, что
не обрадуешься! — грубо,
совсем по-мальчишески, выкрикнул Собашников. — Только
не стоит рук марать обо всякого… — он хотел прибавить новое ругательство, но
не решился, — со всяким… И вообще, товарищи, я здесь оставаться больше
не намерен. Я слишком хорошо воспитан, чтобы панибратствовать с подобными субъектами.
Обрати внимание на ее обиходный словарь тридцать — сорок слов,
не более, —
совсем как у ребенка или дикаря: есть, пить, спать, мужчина, кровать, хозяйка, рубль, любовник, доктор, больница, белье, городовой — вот и все.
— Люба, хочешь ты уйти отсюда со мною? — спросил Лихонин и взял ее за руку. — Но
совсем, навсегда уйти, чтобы больше уже никогда
не возвращаться ни в публичный дом, ни на улицу?
Ему приходилось удовлетворять и садические и мазохические наклонности своих клиентов, а иногда обслуживать и
совсем противоестественные половые извращения, хотя, надо сказать, что за последнее он брался только в редких случаях, суливших большую несомненную прибыло Раза два-три ему приходилось отсиживать в тюрьме, но эти высидки шли ему впрок: он
не только
не терял хищнического нахрапа и упругой энергии в делах, но с каждым годом становился смелее, изобретательнее и предприимчивее.
— Напрасно вы брезгуете этим генералом, — сказала она. — Я знавала хуже эфиопов. У меня был один Гость настоящий болван. Он меня
не мог любить иначе… иначе… ну, скажем просто, он меня колол иголками в грудь… А в Вильно ко мне ходил ксендз. Он одевал меня во все белое, заставлял пудриться, укладывал в постель. Зажигал около меня три свечки. И тогда, когда я казалась ему
совсем мертвой, он кидался на меня.
— Подожди, Любочка! Подожди, этого
не надо. Понимаешь,
совсем, никогда
не надо. То, что вчера было, ну, это случайность. Скажем, моя слабость. Даже более: может быть, мгновенная подлость. Но, ей-богу, поверь мне, я вовсе
не хотел сделать из тебя любовницу. Я хотел видеть тебя другом, сестрой, товарищем… Нет, нет ничего: все сладится, стерпится.
Не надо только падать духом. А покамест, дорогая моя, подойди и посмотри немножко в окно: я только приведу себя в порядок.
И
совсем мне это
не надо, — печально думала она.
И Лихонину она почему-то довольно плохо верила, улавливая бессознательно много наигранного,
не совсем искреннего в его словах.
Последнее было сделано
совсем инстинктивно и, пожалуй, неожиданно даже для самой Любки. Никогда еще в жизни она
не целовала мужской руки, кроме как у попа. Может быть, она хотела этим выразить признательность Лихонину и преклонение перед ним, как перед существом высшим.
— О!
Не беспокойтесь говорить: я все прекрасно понимаю. Вероятно, молодой человек хочет взять эта девушка, эта Любка,
совсем к себе на задержание или чтобы ее, — как это называется по-русску, — чтобы ее спасай? Да, да, да, это бывает. Я двадцать два года живу в публичный дом и всегда в самый лучший, приличный публичный дом, и я знаю, что это случается с очень глупыми молодыми людьми. Но только уверяю вас, что из этого ничего
не выйдет.
Незаметно для самих себя и
совсем уже незаметно для постороннего взгляда они осторожно правеют или, вернее, линяют до тех пор, пока
не отрастят себе живот,
не наживут подагры и болезни печени.
Понятно, в конце концов случилось то, что должно было случиться. Видя в перспективе целый ряд голодных дней, а в глубине их — темный ужас неизвестного будущего, Любка согласилась. на очень учтивое приглашение какого-то приличного маленького старичка, важного, седенького, хорошо одетого и корректного. За этот позор Любка получила рубль, но
не смела протестовать: прежняя жизнь в доме
совсем вытравила в ней личную инициативу, подвижность и энергию. Потом несколько раз подряд он и
совсем ничего
не заплатил.
Если каждый из нас попробует положить, выражаясь пышно, руку на сердце и смело дать себе отчет в прошлом, то всякий поймает себя на том, что однажды, в детстве, сказав какую-нибудь хвастливую или трогательную выдумку, которая имела успех, и повторив ее поэтому еще два, и пять, и десять раз, он потом
не может от нее избавиться во всю свою жизнь и повторяет
совсем уже твердо никогда
не существовавшую историю, твердо до того, что в конце концов верит в нее.
И разве он
не видал, что каждый раз перед визитом благоухающего и накрахмаленного Павла Эдуардовича, какого-то балбеса при каком-то посольстве, с которым мама, в подражание модным петербургским прогулкам на Стрелку, ездила на Днепр глядеть на то, как закатывается солнце на другой стороне реки, в Черниговской губернии, — разве он
не видел, как ходила мамина грудь и как рдели ее щеки под пудрой, разве он
не улавливал в эти моменты много нового и странного, разве он
не слышал ее голос,
совсем чужой голос, как бы актерский, нервно прерывающийся, беспощадно злой к семейным и прислуге и вдруг нежный, как бархат, как зеленый луг под солнцем, когда приходил Павел Эдуардович.
—
Не лезь, черт! — неуклюже,
совсем как кадет перед ссорой, пробурчал басом Петров.
— Неужели тебе
совсем, совсем-таки
не жаль?
—
Не сердись на меня, исполни, пожалуйста, один мой каприз: закрой опять глаза… нет,
совсем, крепче, крепче… Я хочу прибавить огонь и поглядеть на тебя хорошенько. Ну вот, так… Если бы ты знал, как ты красив теперь… сейчас вот… сию секунду. Потом ты загрубеешь, и от тебя станет пахнуть козлом, а теперь от тебя пахнет медом и молоком… и немного каким-то диким цветком. Да закрой же, закрой глаза!
— Да что же вы ругаетесь! — бурчал Петров,
не поднимая глаз. — Ведь я вас
не ругаю. Зачем же вы первая ругаетесь? Я имею полное право поступить, как я хочу. Но я провел с вами время, и возьмите себе. А насильно я
не хочу. И с твоей стороны, Гладышев… то бишь, Солитеров,
совсем это нехорошо. Я думал, она порядочная девушка. а она все лезет целоваться и бог знает что делает…
—
Не знаю, Женечка! — тихо произнес Платонов. —
Не то, что я боюсь говорить тебе или советовать, но я
совсем ничего
не знаю. Это выше моего рассудка… выше совести..
— Скажи мне, пожалуйста, Тамара, я вот никогда еще тебя об этом
не спрашивала, откуда ты к нам поступила сюда, в дом? Ты
совсем непохожа на всех нас, ты все знаешь, у тебя на всякий случай есть хорошее, умное слово… Вон и по-французски как ты тогда говорила хорошо! А никто из нас о тебе ровно ничего
не знает… Кто ты?
— Свет велик… А я жизнь люблю!.. Вот я так же и в монастыре, жила, жила, пела антифоны и залостойники, пока
не отдохнула,
не соскучилась вконец, а потом сразу хоп! и в кафешантан… Хорош скачок? Так и отсюда… В театр пойду, в цирк, в кордебалет… а больше, знаешь, тянет меня, Женечка, все-таки воровское дело… Смелое, опасное, жуткое и какое-то пьяное… Тянет!.. Ты
не гляди на меня, что я такая приличная и скромная и могу казаться воспитанной девицей. Я совсем-совсем другая.
Увидев, в чем дело, он
не удивился и
не взволновался: за свою практику городского врача он насмотрелся таких вещей, что уже
совсем одеревенел и окаменел к человеческим страданиям, ранам и смерти.
К этому времени романтические глупости
совсем выйдут из вашей головы, и уже
не вас будут выбирать, а вы будете выбирать с толком и с чувством, как знаток выбирает драгоценные камни.
— Барыня просит вас. Очень извиняются, что им нездоровится и что оне примут вас
не совсем одетые.
Пьяное, кровавое, безобразное побоище продолжалось часа три, до тех пор, пока наряженным воинским частям вместе с пожарной командой
не удалось, наконец, оттеснить и рассеять озверевшую толпу. Два полтинничных заведения были подожжены, но пожар скоро затушили. Однако на другой же день волнение вновь вспыхнуло, на этот раз уже во всем городе и окрестностях.
Совсем неожиданно оно приняло характер еврейского погрома, который длился дня три, со всеми его ужасами и бедствиями.
Неточные совпадения
Янтарь на трубках Цареграда, // Фарфор и бронза на столе, // И, чувств изнеженных отрада, // Духи в граненом хрустале; // Гребенки, пилочки стальные, // Прямые ножницы, кривые, // И щетки тридцати родов // И для ногтей, и для зубов. // Руссо (замечу мимоходом) //
Не мог понять, как важный Грим // Смел чистить ногти перед ним, // Красноречивым сумасбродом. // Защитник вольности и прав // В сем случае
совсем неправ.
Всё успокоилось: в гостиной // Храпит тяжелый Пустяков // С своей тяжелой половиной. // Гвоздин, Буянов, Петушков // И Флянов,
не совсем здоровый, // На стульях улеглись в столовой, // А на полу мосье Трике, // В фуфайке, в старом колпаке. // Девицы в комнатах Татьяны // И Ольги все объяты сном. // Одна, печальна под окном // Озарена лучом Дианы, // Татьяна бедная
не спит // И в поле темное глядит.
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут,
совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Привычка усладила горе, //
Не отразимое ничем; // Открытие большое вскоре // Ее утешило
совсем: // Она меж делом и досугом // Открыла тайну, как супругом // Самодержавно управлять, // И всё тогда пошло на стать. // Она езжала по работам, // Солила на зиму грибы, // Вела расходы, брила лбы, // Ходила в баню по субботам, // Служанок била осердясь — // Всё это мужа
не спросясь.
Поклонник славы и свободы, // В волненье бурных дум своих, // Владимир и писал бы оды, // Да Ольга
не читала их. // Случалось ли поэтам слезным // Читать в глаза своим любезным // Свои творенья? Говорят, // Что в мире выше нет наград. // И впрямь, блажен любовник скромный, // Читающий мечты свои // Предмету песен и любви, // Красавице приятно-томной! // Блажен… хоть, может быть, она //
Совсем иным развлечена.