Неточные совпадения
Нюра — маленькая, лупоглазая, синеглазая девушка; у нее белые, льняные волосы, синие жилки на висках. В лице у нее есть что-то тупое
и невинное, напоминающее белого пасхального сахарного ягненочка. Она жива, суетлива, любопытна, во все лезет, со всеми согласна, первая знает все новости,
и если говорит, то говорит так много
и так быстро, что у нее летят брызги изо рта
и на красных губах вскипают пузыри, как у детей.
И она невозмутимо продолжает есть
и после обеда чувствует себя сонной, как удав, громко рыгает, пьет воду, икает
и украдкой,
если никто не видит, крестит себе рот по старой привычке.
Но хозяйка дома
и обе экономки всячески балуют Пашу
и поощряют ее безумную слабость, потому что благодаря ей Паша идет нарасхват
и зарабатывает вчетверо, впятеро больше любой из остальных девушек, — зарабатывает так много, что в бойкие праздничные дни ее вовсе не выводят к гостям «посерее» или отказывают им под предлогом Пашиной болезни, потому что постоянные хорошие гости обижаются,
если им говорят, что их знакомая девушка занята с другим.
— Да, да, мой грузинчик. Ох, какой он приятный. Так бы никогда его от себя не отпустила. Знаешь, он мне в последний раз что сказал? «
Если ты будешь еще жить в публичном доме, то я сделаю
и тэбэ смэрть
и сэбэ сделаю смэрть».
И так глазами на меня сверкнул.
— Лимонаду бутылку — да, а апельсинов — нет. Потом, может быть, я тебя даже
и шампанским угощу, все от тебя будет зависеть.
Если постараешься.
— Две бутылки пива, бутылку лимонаду
и больше ничего. Я не люблю, когда со мной торгуются.
Если надо, я сам потребую.
— Ну
и идите в портерную,
если там дешевле, — обиделась Зося. — А
если вы пришли в приличное заведение, то это уже казенная цена — полтинник. Мы ничего лишнего не берем. Вот так-то лучше. Двадцать копеек вам сдачи?
— А меня один офицер лишил невинности там… у себя на родине. А мамаша у меня ужас какая строгая.
Если бы она узнала, она бы меня собственными руками задушила. Ну вот я
и убежала из дому
и поступила сюда…
Если ему удавалось с громадным лишением вырезать из своего нищенского дохода какой-нибудь случайный рубль, он брал Соньку в ее комнату, но это вовсе не бывало радостью ни для него, ни для нее: после мгновенного счастья — физического обладания друг другом — они плакали, укоряли друг друга, ссорились с характерными еврейскими театральными жестами,
и всегда после этих визитов Сонька Руль возвращалась в залу с набрякшими, покрасневшими веками глаз.
Словом, все они делали вид, будто принадлежат к самому изысканному обществу,
и если танцуют, то делают это, только снисходя до маленькой товарищеской услуги.
— Однако,
если мне не изменяет память, — со спокойной язвительностью сказал Лихонин, — припоминаю, что не далее как прошлой осенью мы с одним будущим Моммсеном лили где-то крюшон со льдом в фортепиано, изображали бурятского бога, плясали танец живота
и все такое прочее?..
И, стало быть,
если, выпив лишнюю рюмку вина, я все-таки, несмотря на свои убеждения, еду к проституткам, то я совершаю тройную подлость: перед несчастной глупой женщиной, которую я подвергаю за свой поганый рубль самой унизительной форме рабства, перед человечеством, потому что, нанимая на час или на два публичную женщину для своей скверной похоти, я этим оправдываю
и поддерживаю проституцию,
и, наконец, это подлость перед своей собственной совестью
и мыслью.
— Да, но должны же существовать какие-нибудь клапаны для общественных страстей? — важно заметил Борис Собашников, высокий, немного надменный
и манерный молодой человек, которому короткий китель, едва прикрывавший толстый зад, модные, кавалерийского фасона брюки, пенсне на широкой черной ленте
и фуражка прусского образца придавали фатоватый вид. — Неужели порядочнее пользоваться ласками своей горничной или вести за углом интригу с чужой женой? Что я могу поделать,
если мне необходима женщина!
Он так же, как
и Ярченко, знал хорошо цену популярности среди учащейся молодежи,
и если даже поглядывал на людей с некоторым презрением, свысока, то никогда, ни одним движением своих тонких, умных, энергичных губ этого не показывал.
— А хотя бы? Одного философа, желая его унизит! посадили за обедом куда-то около музыкантов. А он, садясь, сказал: «Вот верное средство сделать последнее место первым».
И, наконец, я повторяю:
если ваша совесть не позволяет вам, как вы выражаетесь, покупать женщин, то вы можете приехать туда
и уехать, сохраняя свою невинность во всей ее цветущей неприкосновенности.
— Ну, уж это, господа, свинство! — говорил ворчливо Ярченко на подъезде заведения Анны Марковны. —
Если уж поехали, то по крайности надо было ехать в приличный, а не в какую-то трущобу. Право, господа, пойдемте лучше рядом, к Треппелю, там хоть чисто
и светло.
— Так, так, так, Гаврила Петрович. Будем продолжать в том же духе. Осудим голодного воришку, который украл с лотка пятачковую булку, но
если директор банка растратил чужой миллион на рысаков
и сигары, то смягчим его участь. — Простите, не понимаю этого сравнения, — сдержанно ответил Ярченко. — Да по мне все равно; идемте.
Он выслушал меня с большим вниманием,
и вот что он сказал буквально: «Не обижайтесь, Платонов,
если я вам скажу, что нет почти ни одного человека из встречаемых мною в жизни, который не совал бы мне тем для романов
и повестей или не учил бы меня, о чем надо писать.
— Да нет, отчего же? — возразил репортер. — Я сделаю самую простую
и невинную вещь, возьму Пашу сюда, а
если придется — так
и уплачу за нее. Пусть полежит здесь на диване
и хоть немного отдохнет… Нюра, живо сбегай за подушкой!
— Слушайте, — сказал он тихо, хриплым голосом, медленно
и веско расставляя слова. — Это уже не в первый раз сегодня, что вы лезете со мной на ссору. Но, во-первых, я вижу, что, несмотря на ваш трезвый вид, вы сильно
и скверно пьяны, а во-вторых, я щажу вас ради ваших товарищей. Однако предупреждаю,
если вы еще вздумаете так говорить со мною, то снимите очки.
«Пю» — не пью, а пю, — пояснил Ярченко. — «Пю за здоровье светила русской науки Гаврила Петровича Ярченко, которого случайно увидел, проходя мимо по колидору. Желал бы чокнуться лично.
Если не помните, то вспомните Народный театр, Бедность не порок
и скромного артиста, игравшего Африкана».
— Я — нет. Иногда,
если сильно устану, я ночую здесь. Беру у Исая Саввича ключ от его комнатки
и сплю на диване. Но все девицы давно уже привыкли к тому, что я существо третьего пола.
Но
если они
и лгут, то лгут совсем как дети.
— Я, как анархист, отчасти понимаю тебя, — сказал задумчиво Лихонин. Он как будто бы слушал
и не слушал репортера. Какая-то мысль тяжело, в первый раз, рождалась у него в уме. — Но одного не постигаю.
Если уж так тебе осмердело человечество, то как ты терпишь, да еще так долго, вот это все, — Лихонин обвел стол круглым движением руки, — самое подлое, что могло придумать человечество?
Помощник так прямо
и предупредил: «
Если вы, стервы, растак-то
и растак-то, хоть одно грубое словечко или что, так от вашего заведения камня на камне не оставлю, а всех девок перепорю в участке
и в тюрьме сгною!» Ну
и приехала эта грымза.
Члены общества, точно сговорившись, умирают, сходят с ума, проворовываются, стреляются или вешаются, освобождается вакансия за вакансией, повышения следуют за повышениями, вливаются новые элементы,
и, смотришь, через два года нет на месте никого из прежних людей, все новое,
если только учреждение не распалось окончательно, не расползлось вкось.
—
И вот я взял себе за Сарочкой небольшое приданое. Что значит небольшое приданое?! Такие деньги, на которые Ротшильд
и поглядеть не захочет, в моих руках уже целый капитал. Но надо сказать, что
и у меня есть кое-какие сбережения. Знакомые фирмы дадут мне кредит.
Если господь даст, мы таки себе будем кушать кусок хлеба с маслицем
и по субботам вкусную рыбу-фиш.
— Но я тоже занимаюсь
и комиссионерством. Продать имение, купить имение, устроить вторую закладную — вы не найдете лучшего специалиста, чем я,
и притом самого дешевого. Могу вам служить,
если понадобится, —
и он протянул с поклоном помещику свою визитную карточку, а кстати уже вручил по карточке
и двум его соседям.
— О! Я уже почти уверен, дражайший Иосиф Иванович, — воскликнул радостный Горизонт
и слегка кончиками пальцев потрепал осторожно по коленке Венгженовского.Уж будьте покойны:
если Горизонт за что-нибудь взялся, то вы будете благодарить, как родного отца, ни более ни менее!
— Не забудьте, Лазер, накормить девушек обедом
и сведите их куда-нибудь в кинематограф. Часов в одиннадцать вечера ждите меня. Я приеду поговорить. А
если кто-нибудь будет вызывать меня экстренно, то вы знаете мой адрес: «Эрмитаж». Позвоните.
Если же там меня почему-нибудь не будет, то забегите в кафе к Рейману или напротив, в еврейскую столовую. Я там буду кушать рыбу-фиш. Ну, счастливого пути!
— Пустяки! — сказал самоуверенно Горизонт. — Предположим, опять вы — моя тетка,
и я оставляю у вас жену. Представьте себе, мадам Барсукова, что эта женщина в меня влюблена, как кошка.
И если вы скажете ей, что для моего благополучия она должна сделать то-то
и то-то,-то никаких разговоров!
Он мгновенно взлетел на дерево
и начал оттуда осыпать кошку такой воробьиной бранью, что я покраснела бы от стыда,
если бы поняла хоть одно слово.
— О нет, нет, Елена Викторовна. Я вас предупреждал только из любви к вам. Но
если вы прикажете, то я готов идти, куда хотите. Не только в это сомнительное предприятие, но хоть
и на самую смерть.
— Конечно, нет, gnadige Frau. Но, понимаете, мой жених Ганс служит кельнером в ресторане-автомате,
и мы слишком бедны для того, чтобы теперь жениться. Я отношу мои сбережения в банк,
и он делает то же самое. Когда мы накопим необходимые нам десять тысяч рублей, то мы откроем свою собственную пивную,
и,
если бог благословит, тогда мы позволим себе роскошь иметь детей. Двоих детей. Мальчика
и девочку.
— Ну вот, видите, видите… — загорячилась Ровинская. — С таким образованием вы всегда могли бы найти место на всем готовом рублей на тридцать. Ну, скажем, в качестве экономки, бонны, старшей приказчицы в хорошем магазине, кассирши…
И если ваш будущий жених… Фриц…
—
Если Ганс оказался бы трудолюбивым
и бережливым человеком, то вам совсем нетрудно было бы через три-четыре года стать совершенно на ноги. Как вы думаете?
А
если мужчина мне совсем не нравится, — правда, бывают чересчур уж гадкие, — я всегда могу сказаться больной,
и вместо меня пойдет какая-нибудь из новеньких…
И все обошлось бы хорошо,
если бы вдруг не ворвалась в кабинет Манька Беленькая в одной нижней рубашке
и в белых кружевных штанишках.
— Сейчас же убирайся отсюда, старая дура! Ветошка! Половая тряпка!.. Ваши приюты Магдалины-это хуже, чем тюрьма. Ваши секретари пользуются нами, как собаки падалью. Ваши отцы, мужья
и братья приходят к нам,
и мы заражаем их всякими болезнями… Нарочно!.. А они в свою очередь заражают вас. Ваши надзирательницы живут с кучерами, дворниками
и городовыми, а нас сажают в карцер за то, что мы рассмеемся или пошутим между собою.
И вот,
если вы приехали сюда, как в театр, то вы должны выслушать правду прямо в лицо.
— Никогда не отчаивайтесь. Иногда все складывается так плохо, хоть вешайся, а — глядь — завтра жизнь круто переменилась. Милая моя, сестра моя, я теперь мировая знаменитость. Но
если бы ты знала, сквозь какие моря унижений
и подлости мне пришлось пройти! Будь же здорова, дорогая моя,
и верь своей звезде.
— Да.
И без всякой пощады. Вам, однако, нечего опасаться меня. Я сама выбираю мужчин. Самых глупых, самых красивых, самых богатых
и самых важных, но ни к одной из вас я потом их не пущу. О! я разыгрываю перед ними такие страсти, что ты бы расхохоталась,
если бы увидела. Я кусаю их, царапаю, кричу
и дрожу, как сумасшедшая. Они, дурачье, верят.
Ванда, голубоглазая, светлая блондинка, с большим красным ртом, с типичным лицом литвинки, поглядела умоляюще на Женьку.
Если бы Женька сказала: «Нет», то она осталась бы в комнате, но Женька ничего не сказала
и даже умышленно закрыла глаза. Ванда покорно вышла из комнаты.
Он не скрывает того, что любит девчонку,
и,
если нужно, сделает для нее преступление воровство или убийство.
А
если ты полюбишь кого-нибудь истинно чистой, святой любовью, то я благословлю тот день
и час, когда вырвал тебя из этого дантова ада!
— Не сердитесь, мой миленький. Я никогда не сменю вас на другого. Вот вам, ей-богу, честное слово! Честное слово, что никогда! Разве я не чувствую, что вы меня хочете обеспечить? Вы думаете, разве я не понимаю? Вы же такой симпатичный, хорошенький, молоденький! Вот
если бы вы были старик
и некрасивый…
Тут бедной Любке стало еще хуже. Она
и так еле-еле поднималась одна, а ей пришлось еще тащить на буксире Лихонина, который чересчур отяжелел.
И это бы еще ничего, что он был грузен, но ее понемногу начинало раздражать его многословие. Так иногда раздражает непрестанный, скучный, как зубная боль, плач грудного ребенка, пронзительное верещанье канарейки или
если кто беспрерывно
и фальшиво свистит в комнате рядом.
«Она уже, должно быть, проснулась, — оформил, наконец, свою тайную мысль Лихонин, — а
если не проснулась, то я тихонько прилягу на диван
и посплю».
Во всем виноват только один я,
и,
если хочешь, я готов на коленях просить у тебя прощения.
Если она придет, это будет чудесным счастьем
и для тебя
и для меня.
Если же по некоторым причинам нельзя было к ним прибегнуть, то
и тут Соловьев оставался на высоте своей находчивости.