Неточные совпадения
До самого утра сотни и тысячи мужчин подымаются и спускаются по
этим лестницам.
Словом, все они делали вид, будто принадлежат к самому изысканному обществу, и если танцуют, то делают
это, только снисходя
до маленькой товарищеской услуги.
И вот, когда я глядел на
эту милую сцену и подумал, что через полчаса
этот самый постовой будет в участке бить ногами в лицо и в грудь человека, которого он
до сих пор ни разу в жизни не видал и преступление которого для него совсем неизвестно, то — вы понимаете! мне стало невыразимо жутко и тоскливо.
Больше всего они лгут, когда их спрашивают: «Как дошла ты
до жизни такой?» Но какое же право ты имеешь ее об
этом спрашивать, черт бы тебя побрал?!
Ни одному красивому слову я теперь не верю, а тошно мне с
этими лгунишками, трусами и обжорами
до бесконечности!
— Знаю я
этих братьев.
До первой ночи… Брось и не говори ты мне чепухи! Скучно слушать.
До сих пор еще немногие, оставшиеся в живых, прежние, вконец одряхлевшие хозяйки и жирные, хриплые, как состарившиеся мопсы, бывшие экономки вспоминают об
этой общей гибели со скорбью, ужасом и глупым недоумением.
Биржа играла широко, как никогда ни
до, ни после
этого лета.
Портовые грузчики, ломовики, дрогали, катали, подносчики кирпичей и землекопы
до сих пор еще помнят, какие суточные деньги они зарабатывали в
это сумасшедшее лето.
А то есть еще и такие, что придет к
этой самой Сонечке Мармеладовой, наговорит ей турусы на колесах, распишет всякие ужасы, залезет к ней в душу, пока не доведет
до слез, и сейчас же сам расплачется и начнет утешать, обнимать, по голове погладит, поцелует сначала в щеку, потом в губы, ну, и известно что!
Лихонин смутился. Таким странным ему показалось вмешательство
этой молчаливой, как будто сонной девушки. Конечно, он не сообразил того, что в ней говорила инстинктивная, бессознательная жалость к человеку, который недоспал, или, может быть, профессиональное уважение к чужому сну. Но удивление было только мгновенное. Ему стало почему-то обидно. Он поднял свесившуюся
до полу руку лежащего, между пальцами которой так и осталась потухшая папироса, и, крепко встряхнув ее, сказал серьезным, почти строгим голосом...
И старший рабочий, с рыжей бородой, свалявшейся набок, и с голубыми строгими глазами; и огромный парень, у которого левый глаз затек и от лба
до скулы и от носа
до виска расплывалось пятно черно-сизого цвета; и мальчишка с наивным, деревенским лицом, с разинутым ртом, как у птенца, безвольным, мокрым; и старик, который, припоздавши, бежал за артелью смешной козлиной рысью; и их одежды, запачканные известкой, их фартуки и их зубила — все
это мелькнуло перед ним неодушевленной вереницей — цветной, пестрой, но мертвой лентой кинематографа.
В
это время между торговками,
до сих пор нежно целовавшимися, вдруг промелькнули какие-то старые, неоплаченные ссоры и обиды. Две бабы, наклонившись друг к другу, точно петухи, готовые вступить в бой, подпершись руками в бока, поливали друг дружку самыми посадскими русательствами.
— До-ому сему и всем праведно, мирно и непорочно обитающим в нем… — заголосил было по-протодьяконски Соловьев и вдруг осекся. — Отцы-святители, — забормотал он с удивлением, стараясь продолжать неудачную шутку.Да ведь
это…
Это же… ах, дьявол…
это Соня, нет, виноват, Надя… Ну да! Люба от Анны Марковны…
Любка горячо,
до слез, покраснела и закрыла лицо ладонями. Лихонин заметил
это, понял, прочувствовал смятенную душу девушки и пришел ей на помощь. Он сурово, почти грубо остановил Соловьева.
— А что касается
до меня, — заметил князь, — то я готов, как твой приятель и как человек любознательный, присутствовать при
этом опыте и участвовать в нем. Но я тебя еще утром предупреждал, что такие опыты бывали и всегда оканчивались позорной неудачей, по крайней мере те, о которых мы знаем лично, а те, о которых мы знаем только понаслышке, сомнительны в смысле достоверности. Но ты начал дело, Лихонин, — и делай. Мы тебе помощники.
Лихонин упал духом. Сначала он пробовал было возмущаться дороговизной поставляемых материалов, но экономка хладнокровно возражала, что
это ее совсем не касается, что заведение только требует, чтобы девушка одевалась прилично, как подобает девице из порядочного, благородного дома, а
до остального ему нет дела. Заведение только оказывает ей кредит, уплачивая ее расходы.
Лихонину приходилось долго, озверело,
до хрипоты в горле торговаться с жестокой женщиной, пока она, наконец, не согласилась взять двести пятьдесят рублей наличными деньгами и на двести рублей векселями. И то только тогда, когда Лихонин семестровым свидетельством доказал ей, что он в
этом году кончает и делается адвокатом…
Наконец дело с Эммой Эдуардовной было покончено. Взяв деньги и написав расписку, она протянула ее вместе с бланком Лихонину, а тот протянул ей деньги, причем во время
этой операции оба глядели друг другу в глаза и на руки напряженно и сторожко. Видно было, что оба чувствовали не особенно большое взаимное доверие. Лихонин спрятал документы в бумажник и собирался уходить. Экономка проводила его
до самого крыльца, и когда студент уже стоял на улице, она, оставаясь на лестнице, высунулась наружу и окликнула...
Однако и в
этот же вечер соблазн опять повторился и
до тех пор повторялся, пока моменты грехопадения перестали возбуждать в Лихонине жгучий стыд и не обратились в привычку, поглотив и потушив раскаяние.
Пел
эти куплеты Нижерадзе всегда уменьшенным голосом, сохраняя на лице выражение серьезного удивления к Карапету, а Любка смеялась
до боли,
до слез,
до нервных спазм.
Так как в университете давно уже говорили о том, что Лихонин спас девушку из такого-то дома и теперь занимается ее нравственным возрождением, то
этот слух, естественно, дошел и
до учащихся девушек, бывавших в студенческих кружках.
Многие люди, которым приходилось видеть самоубийц за несколько часов
до их ужасной смерти, рассказывают, что в их облике в
эти роковые предсмертные часы они замечали какую-то загадочную, таинственную, непостижимую прелесть. И все, кто видели Женьку в
эту ночь и на другой день в немногие часы, подолгу, пристально и удивленно останавливались на ней взглядом.
Однако Заворотный и
этим был недоволен — он все поторапливал и поторапливал своих хлопцев. В нем говорило профессиональное честолюбие: он хотел довести ежедневный заработок каждого члена артели
до пяти рублей на рыло. И весело, с необычайной легкостью мелькали от пристани
до подводы, вертясь и сверкая, мокрые зеленые и белые арбузы, и слышались их сочные всплески о привычные ладони.
Нет, вообще ко всем нашим гостям, к
этим кавалерам, от мала
до велика…
Они были вдвоем в комнате Тамары. Женька с утра еще послала за коньяком и теперь медленно, точно лениво, тянула рюмку за рюмкой, закусывая лимоном с кусочком сахара. В первый раз
это наблюдала Тамара и удивлялась, потому что всегда Женька была не охотница
до вина и пила очень редко и то только по принуждению гостей.
— Признаться, я и сама еще не знаю, — ответила Тамара. — Видите ли, ее отвезли в анатомический театр… Но пока составили протокол, пока дорога, да там еще прошло время для приема, — вообще, я думаю, что ее не успели еще вскрыть… Мне бы хотелось, если только
это возможно, чтобы ее не трогали. Сегодня — воскресенье, может быть, отложат
до завтра, а покамест можно что-нибудь сделать для нее…
— Мы знакомы еще с того шального вечера, когда вы поразили нас всех знанием французского языка и когда вы говорили. То, что вы говорили, было — между нами — парадоксально, но зато как
это было сказано!..
До сих пор я помню тон вашего голоса, такой горячий, выразительный… Итак… Елена Викторовна, — обратился он опять к Ровинской, садясь на маленькое низкое кресло без спинки, — чем я могу быть вам полезен? Располагайте мною.
— Гм… Сегодня… Не ручаюсь — вряд ли успеем… Но вот вам моя памятная книжка. Вот хотя бы на
этой странице, где у меня знакомые на букву Т., — так и напишите: Тамара и ваш адрес. Часа через два я вам дам ответ.
Это вас устраивает? Но опять повторяю, что, должно быть, вам придется отложить похороны
до завтра… Потом, — простите меня за бесцеремонность, — нужны, может быть, деньги?
До самого кладбища проводили девушки свою умершую подругу. Дорога туда шла как раз пересекая въезд на Ямскую улицу. Можно было бы свернуть по ней налево, и
это вышло бы почти вдвое короче, но по Ямской обыкновенно покойников не возили.
Пьяное, кровавое, безобразное побоище продолжалось часа три,
до тех пор, пока наряженным воинским частям вместе с пожарной командой не удалось, наконец, оттеснить и рассеять озверевшую толпу. Два полтинничных заведения были подожжены, но пожар скоро затушили. Однако на другой же день волнение вновь вспыхнуло, на
этот раз уже во всем городе и окрестностях. Совсем неожиданно оно приняло характер еврейского погрома, который длился дня три, со всеми его ужасами и бедствиями.