Неточные совпадения
— Тридцать, — говорит Манька обиженным голосом, надувая губы, — ну
да, тебе хорошо, ты все ходы помнишь. Сдавай… Ну, так
что же дальше, Тамарочка? — обращается она к подруге. — Ты говори, я слушаю.
—
Да, но должны
же существовать какие-нибудь клапаны для общественных страстей? — важно заметил Борис Собашников, высокий, немного надменный и манерный молодой человек, которому короткий китель, едва прикрывавший толстый зад, модные, кавалерийского фасона брюки, пенсне на широкой черной ленте и фуражка прусского образца придавали фатоватый вид. — Неужели порядочнее пользоваться ласками своей горничной или вести за углом интригу с чужой женой?
Что я могу поделать, если мне необходима женщина!
— Зачем
же, черт побери, ты здесь толчешься? Я чудесно
же вижу,
что многое тебе самому противно, и тяжело, и больно. Например, эта дурацкая ссора с Борисом или этот лакей, бьющий женщину,
да и вообще постоянное созерцание всяческой грязи, похоти, зверства, пошлости, пьянства. Ну,
да раз ты говоришь, — я тебе верю,
что блуду ты не предаешься. Но тогда мне еще непонятнее твой modus vivendi [Образ жизни (лат.)], выражаясь штилем передовых статей.
— Ах,
да не все ли равно! — вдруг воскликнул он сердито. — Ты вот сегодня говорил об этих женщинах… Я слушал… Правда, нового ты ничего мне не сказал. Но странно — я почему-то, точно в первый раз за всю мою беспутную жизнь, поглядел на этот вопрос открытыми глазами… Я спрашиваю тебя,
что же такое, наконец, проституция?
Что она? Влажной бред больших городов или это вековечное историческое явление? Прекратится ли она когда-нибудь? Или она умрет только со смертью всего человечества? Кто мне ответит на это?
— Отчего
же? Может быть… — сказал раздумчиво помещик. —
Да что: может быть, в самом деле, нас свел благоприятный случай! Я ведь как раз еду в К. насчет продажи одной лесной дачи. Так, пожалуй, вы того, наведайтесь ко мне. Я всегда останавливаюсь в Гранд-отеле. Может быть, и сладим что-нибудь.
Первую жидкость надо сейчас
же слить в полоскательную чашку, — от этого чай становится чище и ароматнее,
да и, кстати, известно,
что китайцы — язычники и приготовляют свою траву очень грязно.
— Вы уж, ради бога, на меня не сердитесь… Ведь вас Василь Василич?.. Не сердитесь, миленький Василь Василич… Я, право
же, скоро выучусь, я ловкая. И
что же это вы мне всё — вы
да вы? Кажется, не чужие теперь?
— Да-а, — протянула она, как ребенок, который упрямится мириться, — я
же вижу,
что я вам не нравлюсь. Так
что ж, — вы мне лучше прямо скажите и дайте немного на извозчика, и еще там, сколько захотите… Деньги за ночь все равно заплачены, и мне только доехать… туда.
—
Да я
же ничего… Я
же, право… Зачем кирпичиться, душа мой? Тебе не нравится,
что я веселый человек, ну, замолчу. Давай твою руку, Лихонин, выпьем!
— Ну
да, — продолжал невозмутимо Симановский, — я покажу ей целый ряд возможных произвести дома химических и физических опытов, которые всегда занимательны и полезны для ума и искореняют предрассудки. Попутно я объясню ей кое-что о строении мира, о свойствах материи.
Что же касается до Карла Маркса, то помните,
что великие книги одинаково доступны пониманию и ученого и неграмотного крестьянина, лишь бы было понятно изложено. А всякая великая мысль проста.
— Ну и свинья
же этот ваш… то есть наш Барбарисов Он мне должен вовсе не десять рублей, а четвертную. Подлец этакий! Двадцать пять рублей,
да еще там мелочь какая-то. Ну, мелочь я ему, конечно, не считаю. Бог с ним! Это, видите ли, бильярдный долг. Я должен сказать,
что он, негодяй, играет нечисто… Итак, молодой человек, гоните еще пятнадцать. — Ну, и жох
же вы, господин околоточный! — сказал Лихонин, доставая деньги.
«Впрочем, посещения и уход украдкой г. де Б. приводили меня в смущение. Я вспомнил также небольшие покупки Манон, которые превосходили наши средства. Все это попахивало щедростью нового любовника. Но нет, нет! повторял я, — невозможно, чтобы Манон изменила мне! Она знает,
что я живу только для нее, она прекрасно знает,
что я ее обожаю». — Ах, дурачок, дурачок! — воскликнула Любка. —
Да разве
же не видно сразу,
что она у этого богача на содержании. Ах, она дрянь какая!
—
Что же, Любочка, поделаешь? Ведь и она его любила. Только она пустая девчонка, легкомысленная. Ей бы только тряпки,
да собственные лошади,
да брильянты.
—
Да бросьте, господин, — досадливо прервала его Любка. — Ну,
что все об одном и том
же. Заладила сорока Якова. Сказано вам: нет и нет. Разве я не вижу, к
чему вы подбираетесь? А только я на измену никогда не согласна, потому
что как Василий Васильевич мой благодетель и я их обожаю всей душой… А вы мне даже довольно противны с вашими глупостями.
Да к тому
же рассчитывала,
что при теперешнем сезонном наплыве новых проституток, у нее будет большой выбор, в
чем, однако, она ошиблась, потому
что сезон круто прекратился.
—
Да, сказала бы, — произнесла она задумчиво. И тут
же прибавила быстро, сознательно, точно взвесив смысл своих слов: —
Да, конечно, конечно, сказала бы! А ты не слыхал когда-нибудь,
что это за штука болезнь, которая называется сифилисом?
— Женя,
да выходите
же вы!
Что это за глупости?!
— Да-да, благодарю вас! Я теперь вспомнила. Она умерла? От
чего же?
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. //
Да вот… какой
же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Всё тот
же ль он иль усмирился? // Иль корчит так
же чудака? // Скажите,
чем он возвратился? //
Что нам представит он пока? //
Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы
да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И
да и нет.
Но ей нельзя. Нельзя? Но
что же? //
Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! //
Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! // Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, // Две пули — больше ничего — // Вдруг разрешат судьбу его.
— Я тут еще беды не вижу. // «
Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! //
Да полно, милый, ради Бога. // Ну
что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский;
да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда
же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.