Неточные совпадения
— Я ему говорю: «Иди, негодяй, и заяви директору, чтобы этого больше
не было, иначе папа на вас на
всех донесет начальнику края». Что же вы думаете? Приходит и поверит: «Я тебе больше
не сын, — ищи себе другого сына». Аргумент! Ну, и всыпал же я ему по первое число! Ого-го! Теперь со мной разговаривать
не хочет. Ну, я ему
еще покажу!
—
Еще бы ты первая стала ругаться. Дура!
Не все тебе равно, кто он такой? Влюблена ты в него, что ли?
— Да, но замечательнее
всего то, что я совсем
не имею высокой чести знать этого артиста столичных театров. Впрочем, здесь на обороте что-то
еще написано. Судя по почерку, писано человеком сильно пьяным и слабо грамотным.
— Я, как анархист, отчасти понимаю тебя, — сказал задумчиво Лихонин. Он как будто бы слушал и
не слушал репортера. Какая-то мысль тяжело, в первый раз, рождалась у него в уме. — Но одного
не постигаю. Если уж так тебе осмердело человечество, то как ты терпишь, да
еще так долго, вот это
все, — Лихонин обвел стол круглым движением руки, — самое подлое, что могло придумать человечество?
Из
всех его слов Любка
не поняла ровно ни одного. Она все-таки чувствовала себя в чем-то виноватой, и
вся как-то съежилась, запечалилась, опустила вниз голову и замолчала.
Еще немного, и она, пожалуй, расплакалась бы среди улицы, но, к счастью, они в это время подъехали к дому, где квартировал Лихонин.
— Да-а, — протянула она, как ребенок, который упрямится мириться, — я же вижу, что я вам
не нравлюсь. Так что ж, — вы мне лучше прямо скажите и дайте немного на извозчика, и
еще там, сколько захотите… Деньги за ночь
все равно заплачены, и мне только доехать… туда.
— А
еще вот что. Теперь я должна вам сказать, что ваша Любка дрянь, воровка и больна сифилисом! У нас никто из хороших гостей
не хотел ее брать, и
все равно, если бы вы
не взяли ее, то завтра мы ее выбросили бы вон!
Еще скажу, что она путалась со швейцаром, с городовыми, с дворниками и с воришками. Поздравляю вас с законным браком!
Если каждый из нас попробует положить, выражаясь пышно, руку на сердце и смело дать себе отчет в прошлом, то всякий поймает себя на том, что однажды, в детстве, сказав какую-нибудь хвастливую или трогательную выдумку, которая имела успех, и повторив ее поэтому
еще два, и пять, и десять раз, он потом
не может от нее избавиться во
всю свою жизнь и повторяет совсем уже твердо никогда
не существовавшую историю, твердо до того, что в конце концов верит в нее.
Аркаша Шкарин заболел
не опасной, но все-таки венерической болезнью, и он стал на целых три месяца предметом поклонения
всего старшего возраста (тогда
еще не было рот).
— Скажи мне, пожалуйста, Тамара, я вот никогда
еще тебя об этом
не спрашивала, откуда ты к нам поступила сюда, в дом? Ты совсем непохожа на
всех нас, ты
все знаешь, у тебя на всякий случай есть хорошее, умное слово… Вон и по-французски как ты тогда говорила хорошо! А никто из нас о тебе ровно ничего
не знает… Кто ты?
— Ну, иди, Тамара, иди! — ласково сказала Женька, вставая. — Я к себе зайду на минутку, — я
еще не переодевалась, хоть, правда, это тоже
все равно. Когда будут меня вызывать, и если я
не поспею, крикни, сбегай за мной.
«В смерти моей прошу никого
не винить. Умираю оттого, что заразилась, и
еще оттого, что
все люди подлецы и что жить очень гадко. Как разделить мои вещи, об этом знает Тамара. Я ей сказала подробно».
Все, о чем Анна Марковна
не смела и мечтать в ранней молодости, когда она сама
еще была рядовой проституткой, —
все пришло к ней теперь своим чередом, одно к одному: почтенная старость, дом — полная чаша на одной из уютных, тихих улиц, почти в центре города, обожаемая дочь Берточка, которая
не сегодня-завтра должна выйти замуж за почтенного человека, инженера, домовладельца и гласного городской думы, обеспеченная солидным приданым и прекрасными драгоценностями…
Вечером того дня, когда труп Жени увезли в анатомический театр, в час, когда ни один даже случайный гость
еще не появлялся на Ямской улице,
все девушки, по настоянию Эммы Эдуардовны, собрались в зале. Никто из них
не осмелился роптать на то, что в этот тяжелый день их,
еще не оправившихся от впечатлений ужасной Женькиной смерти заставят одеться, по обыкновению, в дико-праздничные наряды и идти в ярко освещенную залу, чтобы танцевать петь и заманивать своим обнаженным телом похотливых мужчин.
Услужающий мальчишка, судя по его изысканной и галантной готовности, давно уже знавший Тамару, ответил, что «никак нет-с; оне — Семен Игнатич —
еще не были и, должно быть,
не скоро
еще будут, потому как оне вчера в „Трансвале“ изволили кутить, играли на бильярде до шести часов утра, и что теперь оне, по
всем вероятиям, дома, в номерах „Перепутье“, и что ежели барышня прикажут, то к ним можно сей минуту спорхнуть».
Неточные совпадения
Бывало, он
еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он?
Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет //
Не прозвонит ему обед.
И вновь задумчивый, унылый // Пред милой Ольгою своей, // Владимир
не имеет силы // Вчерашний день напомнить ей; // Он мыслит: «Буду ей спаситель. //
Не потерплю, чтоб развратитель // Огнем и вздохов и похвал // Младое сердце искушал; // Чтоб червь презренный, ядовитый // Точил лилеи стебелек; // Чтобы двухутренний цветок // Увял
еще полураскрытый». //
Всё это значило, друзья: // С приятелем стреляюсь я.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый…
Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу
не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти и случайно //
Еще никто
не открывал. // Онегин обо
всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, // Да недогадлива была.
Случайно вас когда-то встретя, // В вас искру нежности заметя, // Я ей поверить
не посмел: // Привычке милой
не дал ходу; // Свою постылую свободу // Я потерять
не захотел. //
Еще одно нас разлучило… // Несчастной жертвой Ленский пал… // Ото
всего, что сердцу мило, // Тогда я сердце оторвал; // Чужой для
всех, ничем
не связан, // Я думал: вольность и покой // Замена счастью. Боже мой! // Как я ошибся, как наказан…