Неточные совпадения
— Я ему говорю: «Иди, негодяй, и заяви директору, чтобы этого больше
не было, иначе папа на вас на
всех донесет начальнику края». Что же вы думаете? Приходит и поверит: «Я тебе больше
не сын, — ищи себе другого сына». Аргумент! Ну, и всыпал же я ему по первое число! Ого-го! Теперь со мной разговаривать
не хочет. Ну, я ему
еще покажу!
—
Еще бы ты первая стала ругаться. Дура!
Не все тебе равно, кто он такой? Влюблена ты в него, что ли?
— Да, но замечательнее
всего то, что я совсем
не имею высокой чести знать этого артиста столичных театров. Впрочем, здесь на обороте что-то
еще написано. Судя по почерку, писано человеком сильно пьяным и слабо грамотным.
— Я, как анархист, отчасти понимаю тебя, — сказал задумчиво Лихонин. Он как будто бы слушал и
не слушал репортера. Какая-то мысль тяжело, в первый раз, рождалась у него в уме. — Но одного
не постигаю. Если уж так тебе осмердело человечество, то как ты терпишь, да
еще так долго, вот это
все, — Лихонин обвел стол круглым движением руки, — самое подлое, что могло придумать человечество?
Из
всех его слов Любка
не поняла ровно ни одного. Она все-таки чувствовала себя в чем-то виноватой, и
вся как-то съежилась, запечалилась, опустила вниз голову и замолчала.
Еще немного, и она, пожалуй, расплакалась бы среди улицы, но, к счастью, они в это время подъехали к дому, где квартировал Лихонин.
— Да-а, — протянула она, как ребенок, который упрямится мириться, — я же вижу, что я вам
не нравлюсь. Так что ж, — вы мне лучше прямо скажите и дайте немного на извозчика, и
еще там, сколько захотите… Деньги за ночь
все равно заплачены, и мне только доехать… туда.
— А
еще вот что. Теперь я должна вам сказать, что ваша Любка дрянь, воровка и больна сифилисом! У нас никто из хороших гостей
не хотел ее брать, и
все равно, если бы вы
не взяли ее, то завтра мы ее выбросили бы вон!
Еще скажу, что она путалась со швейцаром, с городовыми, с дворниками и с воришками. Поздравляю вас с законным браком!
Если каждый из нас попробует положить, выражаясь пышно, руку на сердце и смело дать себе отчет в прошлом, то всякий поймает себя на том, что однажды, в детстве, сказав какую-нибудь хвастливую или трогательную выдумку, которая имела успех, и повторив ее поэтому
еще два, и пять, и десять раз, он потом
не может от нее избавиться во
всю свою жизнь и повторяет совсем уже твердо никогда
не существовавшую историю, твердо до того, что в конце концов верит в нее.
Аркаша Шкарин заболел
не опасной, но все-таки венерической болезнью, и он стал на целых три месяца предметом поклонения
всего старшего возраста (тогда
еще не было рот).
— Скажи мне, пожалуйста, Тамара, я вот никогда
еще тебя об этом
не спрашивала, откуда ты к нам поступила сюда, в дом? Ты совсем непохожа на
всех нас, ты
все знаешь, у тебя на всякий случай есть хорошее, умное слово… Вон и по-французски как ты тогда говорила хорошо! А никто из нас о тебе ровно ничего
не знает… Кто ты?
— Ну, иди, Тамара, иди! — ласково сказала Женька, вставая. — Я к себе зайду на минутку, — я
еще не переодевалась, хоть, правда, это тоже
все равно. Когда будут меня вызывать, и если я
не поспею, крикни, сбегай за мной.
«В смерти моей прошу никого
не винить. Умираю оттого, что заразилась, и
еще оттого, что
все люди подлецы и что жить очень гадко. Как разделить мои вещи, об этом знает Тамара. Я ей сказала подробно».
Все, о чем Анна Марковна
не смела и мечтать в ранней молодости, когда она сама
еще была рядовой проституткой, —
все пришло к ней теперь своим чередом, одно к одному: почтенная старость, дом — полная чаша на одной из уютных, тихих улиц, почти в центре города, обожаемая дочь Берточка, которая
не сегодня-завтра должна выйти замуж за почтенного человека, инженера, домовладельца и гласного городской думы, обеспеченная солидным приданым и прекрасными драгоценностями…
Вечером того дня, когда труп Жени увезли в анатомический театр, в час, когда ни один даже случайный гость
еще не появлялся на Ямской улице,
все девушки, по настоянию Эммы Эдуардовны, собрались в зале. Никто из них
не осмелился роптать на то, что в этот тяжелый день их,
еще не оправившихся от впечатлений ужасной Женькиной смерти заставят одеться, по обыкновению, в дико-праздничные наряды и идти в ярко освещенную залу, чтобы танцевать петь и заманивать своим обнаженным телом похотливых мужчин.
Услужающий мальчишка, судя по его изысканной и галантной готовности, давно уже знавший Тамару, ответил, что «никак нет-с; оне — Семен Игнатич —
еще не были и, должно быть,
не скоро
еще будут, потому как оне вчера в „Трансвале“ изволили кутить, играли на бильярде до шести часов утра, и что теперь оне, по
всем вероятиям, дома, в номерах „Перепутье“, и что ежели барышня прикажут, то к ним можно сей минуту спорхнуть».
Неточные совпадения
Да объяви
всем, чтоб знали: что вот, дискать, какую честь бог послал городничему, — что выдает дочь свою
не то чтобы за какого-нибудь простого человека, а за такого, что и на свете
еще не было, что может
все сделать,
все,
все,
все!
Почтмейстер. Сам
не знаю, неестественная сила побудила. Призвал было уже курьера, с тем чтобы отправить его с эштафетой, — но любопытство такое одолело, какого
еще никогда
не чувствовал.
Не могу,
не могу! слышу, что
не могу! тянет, так вот и тянет! В одном ухе так вот и слышу: «Эй,
не распечатывай! пропадешь, как курица»; а в другом словно бес какой шепчет: «Распечатай, распечатай, распечатай!» И как придавил сургуч — по жилам огонь, а распечатал — мороз, ей-богу мороз. И руки дрожат, и
все помутилось.
Купцы. Ей-богу! такого никто
не запомнит городничего. Так
все и припрятываешь в лавке, когда его завидишь. То есть,
не то уж говоря, чтоб какую деликатность, всякую дрянь берет: чернослив такой, что лет уже по семи лежит в бочке, что у меня сиделец
не будет есть, а он целую горсть туда запустит. Именины его бывают на Антона, и уж, кажись,
всего нанесешь, ни в чем
не нуждается; нет, ему
еще подавай: говорит, и на Онуфрия его именины. Что делать? и на Онуфрия несешь.
Осип (выходит и говорит за сценой).Эй, послушай, брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег; да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин
не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб
все живее, а
не то, мол, барин сердится. Стой,
еще письмо
не готово.
Анна Андреевна. Ну вот, уж целый час дожидаемся, а
все ты с своим глупым жеманством: совершенно оделась, нет,
еще нужно копаться… Было бы
не слушать ее вовсе. Экая досада! как нарочно, ни души! как будто бы вымерло
все.