Неточные совпадения
— Да. А не
ты ли мне говорила,
что когда к нам приезжало начальство — исправник, — то его сначала драли на конюшне, а потом поили водкой и совали ему сторублевку?
Ты все понял,
что я
тебе сказал?
В голове как шампанское. Скользит смутно одна опасливая мысль: так необыкновенно, так нетерпеливо волнуют эти счастливые минуты,
что, кажется, вдруг перегоришь в ожидании, вдруг не хватит чего-то у
тебя для самого главного, самого большого.
— А
тебе что нужно?
Ты нам
что за генерал? Тоже кышкает на нас, как на кур! Ишь
ты, хухрик несчастный! — И пошла, и пошла… до тех пор, пока Алкалаев не обратился в позорное бегство. Но все-таки метче и ловче словечка,
чем «хухрик», она в своем обширном словаре не нашла. Может быть, она вдохновенно родила его тут же на месте столкновения?
— Очень хорошо, Алехан, по совести могу сказать,
что прекрасно, — говорил Гурьев, восторженно тряся головою. —
Ты с каждым днем совершенствуешься. Пиши, брат, пиши, это твое настоящее и великое призвание.
— Здравствуй, здравствуй, милый Алешенька, — говорила она, целуясь с братом. — Иди скорее к нам в столовую. Я
тебя познакомлю с очень интересным человеком. Позвольте вам представить, Диодор Иванович, моего брата. Он только
что окончил кадетский корпус и через месяц станет юнкером Александровского военного училища. А это, Алеша, наш знаменитый русский поэт Диодор Иванович Миртов. Его прелестные стихи часто появляются во всех прогрессивных журналах и газетах. Такое наслаждение читать их!
— Оставь, милая.
Ты знаешь,
что во всем мире я люблю
тебя одну.
«Ну Оленин — это барин, это интеллигент,
что о нем говорить. А дядя Ерошка! А Лукашка! А Марьянка! А станичный сотник, изъяснявшийся так манерно. А застреленный абрек! А его брат, приехавший в челноке выкупать труп. А Ванюшка, молодой лакеишка с его глупыми французскими словечками. А ночные бабочки, вьющиеся вокруг фонаря. „Дурочка, куда
ты летишь. Ведь я
тебя жалею…“
«Да, — сказал он с горьким мужеством, — твой „Последний дебют“, о несчастный, похож не на
что иное, как на те глупые стихи, которые
ты написал в семилетнем возрасте...
— Ерунда. У нас одинаковый размер. Семь или семь с половиной, э-небольшая разница. Вечером я
тебе пришлю мои, спросишь у фельдфебеля. Ступай. Ну,
что же
ты стоишь?
И кроме того, я
тебе скажу (тут его голос смягчается),
что бал Благородного собрания, это — толкучка, рынок, открытый вход, открытый для всех: купеческие дочки из Замоскворечья, немки, цирюльники, чиновники и другие шпаки всякие.
Но вернее всего,
что навсегда нынешний бал останется для
тебя, как прекрасный и э-неповторимый сон.
И я
тебе твердо говорю,
что в пятницу
ты сам же поблагодаришь меня.
— Ну, с богом, — говорит Дрозд, вставая. — Верю,
что поддержите блеск и славу родного училища. После танцев сразу на мороз не выходите. Остыньте сначала. Рихтер,
ты за этим присмотришь.
— Да, немного побольше стали. А ну-ка, дай-ка теперь мне поглядеть.
Ты ведь счастливец.
Ты брюнет, и они у
тебя черные, а у меня — светло-каштановые, у меня не так они выделяются. Ну а все-таки как? виднее,
чем прежде?
— Ну
что же, Александров,
ты — счастливец, — сказал он с дружеской улыбкой. (У них уже давно вошло в обычай говорить друг другу «вы» по делам училищным и «
ты» — по делам дружбы, тонких чувств и любви.)
—
Ты что же, Алеша, надулся, как мышь на крупу? — сказала тихонько мать. — Иди-ка ко мне. Иди, иди скорее! Ну, положи мне голову на плечо, вот так.
— Ведь
ты же, мама, понимаешь меня?
Ты же была в свое время влюблена, прежде
чем выйти замуж?
— Да, ладно, хорошо. Верю
тебе,
что нынче иное. А
ты дальше говори.
— Ну, стыд не велик. Я еще твоя должница. В прошлом году
ты мне шевровые башмаки подарил. Но к
чему мне шевро? Я не модница. Стара стала. Я пошла в этот магазин, где
ты покупал, и там хорошие прюнелевые ботинки присмотрела и разницу себе взяла. Ну,
что же, пяти целковых
тебе довольно? Хватит?
— Этого довольно, совсем довольно. Ах, какая
ты у меня восторгательная, мамочка. Какая
ты золотая, брильянтовая!
Ты подумай только, мама,
что бы теперь сказала Мария Ефимовна Слепцова, если бы увидела твою непомерную расточительность!
Не в укор и не в осуждение, скажу
тебе,
что моя Марья Ефимовна при всех своих прекрасных чертах — порядочная-таки дурища, дай ей бог всякого счастья и здоровия.
— Да просто никак, Алешенька. Здесь ни массажи, ни втирания, ни внутренние средства не помогают. Поможет только время. А самое лучшее,
что я
тебе посоветую, Алеша, это — иди сейчас же на каток и начни снова упражняться по-вчерашнему.
Так
что же
ты думаешь, этот братец мой Аркаша, сорвиголова, для моего обучения придумал.
Случалось иногда со мною, как вот и с
тобою нынче,
что полгода, год не приходилось мне верхом на лошадь сесть, а потом сразу наезжусь до отвала, и пойдут у меня эти прострелы да ломоты,
что еле хожу и все стенаю от боли.
—
Ты это меня,
что ли, красавица?
— Ну вот, счастье твое,
что я подняла.
Ты ее вон где обронил, на самой дороге. А народ у нас, знаешь сам, какой вороватый:
что нужно,
что не нужно — все норовят в карман запихать. Да
ты присядь-ка на минуточку, передохни. Ишь как зарьялся, бежавши. Вещица-то небось казенная?
— Нет, юнкарь,
ты играть — играй, а
чего не надо — не трогай. Молод еще.
— Вот
ты — хороший юнкарь, дай бог
тебе доброго здоровья и спасибо на хлебе, на соли, — кланялась она головой, — а то ведь есть и из вашей братии, из юнкарей, такие охальники,
что не приведи господи.
Потом юнкарь стекляшку на наше стадо навел, дал мне глядеть, и
что ж
ты думаешь?..
Разве
ты сразу не мог понять,
что сострадательный Дрозд окольным путем
тебе советует сделать алегро удирато?
— Теперь довольно, — сказал посол и поклонился Паше. Паша сделал то же самое. — О великий батырь Буздыхан и Кисмет, — сказал посол, — мой владыко, сын солнца, брат луны, повелитель царей, жалует
тебе орден великого Клизапомпа и дает
тебе новый важный титул. Отныне
ты будешь называться не просто Берди-Паша, а торжественно: Халда, Балда, Берди-Паша. И знай,
что четырехстворчатое имя считается самым высшим титулом в Ниневии. В знак же твоего величия дарую
тебе два драгоценных камня: желчный и мочевой.
— Ни, ни! — закачал Паша головою. —
Что я с ними буду делать? мне они незачем. А вот место евнуха в султановом гареме, да еще с порядочным жалованием, от этого я бы не отказался… — Будь им с нынешнего числа, — сказал посол. — Я вовсе не посол, а сам султан.
Ты нравишься мне, Берди. Идем-ка вместе в трактир. Пьеса окончена.
Что? Хорошо я играл, господа почтенные зрители?
Поэтому, воздавая
тебе справедливость, скажу почтительно,
что в минувшую войну с турками
ты немало продырявил и пропорол вражеских животов.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Бонапарт
ты проклятый!» Потом прикрикнул на всех: «Эй вы, любезные!» — и стегнул по всем по трем уже не в виде наказания, но чтобы показать,
что был ими доволен.
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул какую-то песню, до такой степени необыкновенную,
что сам Селифан слушал, слушал и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь
ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу.
— Андрей Иванович, помилуйте! — сказал он, взявши его за обе руки. — Какое ж оскорбление?
что ж тут оскорбительного в слове
ты?