Неточные совпадения
— Я
не пойду, —
сказал Александров неслышным ему самому голосом, и его нижняя губа затряслась. Он и сам в эту секунду
не подозревал, что в его жилах закипает бешеная кровь татарских князей, неудержимых и неукротимых его предков с материнской стороны.
— А я вам
сказал, что
не пойду, и
не пойду, — ответил кадет, наклоняя голову, как бычок.
— Конечно, мне все равно, — продолжал учитель. — Но я вам должен
сказать, что в возрасте семнадцати лет молодой человек
не имеет почти никаких личных и общественных прав. Он
не может вступать в брак. Векселя, им подписанные, ни во что
не считаются. И даже в солдаты он
не годится: требуется восемнадцатилетний возраст. В вашем же положении вы находитесь на попечении родителей, родственников, или опекунов, или какого-нибудь общественного учреждения.
Гораздо позднее узнал мальчик причины внимания к нему начальства. Как только строевая рота вернулась с обеда и весть об аресте Александрова разнеслась в ней, то к капитану Яблукинскому быстро явился кадет Жданов и под честным словом
сказал, что это он, а
не Александров, свистнул в строю. А свистнул только потому, что лишь сегодня научился свистать при помощи двух пальцев, вложенных в рот, и по дороге в столовую
не мог удержаться от маленькой репетиции.
Архиерею
не хотел руку поцеловать,
сказал, что воняет.
— Дети мои, —
сказал мягко отец Михаил, — вы, я вижу, друг с другом никогда
не договоритесь. Ты помолчи, ерш ершович, а вы, Любовь Алексеевна, будьте добры, пройдите в столовую. Я вас задержу всего на пять минут, а потом вы выкушаете у меня чая. И я вас провожу…
— Да, батюшка, я все понял, —
сказал с охотной покорностью Александров. — Только я у него извинения
не буду просить.
Надо
сказать, что в этой молодой и веселой компании господин Покорни был
не только
не нужен, но, пожалуй, даже и тяжел.
Александров и сам
не знал, какие слова он
скажет, но шел вперед. В это время ущербленный и точно заспанный месяц продрался и выкатился сквозь тяжелые громоздкие облака, осветив их сугробы грязно-белым и густо-фиолетовым светом. В десяти шагах перед собою Александров смутно увидел в тумане неестественно длинную и худую фигуру Покорни, который, вместо того чтобы дожидаться, пятился назад и говорил преувеличенно громко и торопливо...
— Удивительно, неужели мы все разные, —
сказал себе Александров, — и разные у нас характеры, и в разные стороны потекут наши уже чужие жизни, и разная ждет нас судьба? Да и правда: уж
не взрослые ли мы стали?
На расспросы товарищей он отвечал нехотя и равнодушно, но
сказал одному из них, якобы самому Крейнбрингу: «Сегодня вы услышите такой удар гильотины, которого
не забудете никогда в жизни».
— Юнкер моего училища, —
сказал он, —
не мог бы совершить такого проступка. Впрочем, сделайте милость, вот вам все мои юнкера. Ищите виновного.
— Что ты
скажешь, дура? Никто тебе
не поверит. Мы сами
скажем, что ты с гимназистом Чулковым целовалась в курятнике.
Тут с окончательной ясностью понял несчастный юнкер, что его скороспешному любовному роману пришел печальный конец. Он даже
не обиделся на прозрачный намек на розги. Поймав случайный взгляд Юленьки, он издали серьезно и покорно склонил голову в знак послушания. А когда гости стали расходиться, он в передней улучил минутку, чтобы подойти к Юленьке и тихо
сказать ей...
— Ах, я
не то хотел
сказать, — поправился Александров. — Но венчание было так великолепно, что любая барышня позавидовала бы Юленьке.
— Во-первых, я вам вовсе
не Олечка, а Ольга Николаевна. Ну, пойдемте, если уж вам так хочется. Только, наверно, это пустяки какие-нибудь, —
сказала она, садясь на маленький диванчик и обмахиваясь веером. — Ну, какое же у вас ко мне дело?
— Нет, далеко
не все. Я опять повторяю эти четыре заветные слова. А в доказательство того, что я вовсе
не порхающий папильон [Мотылек (от фр. papillon).], я
скажу вам такую вещь, о которой
не знают ни моя мать, ни мои сестры и никто из моих товарищей, словом, никто, никто во всем свете.
— Ну, вот… на днях, очень скоро… через неделю, через две… может быть, через месяц… появится на свет… будет напечатана в одном журнале… появится на свет моя сюита… мой рассказ. Я
не знаю, как назвать… Прошу вас, Оля, пожелайте мне успеха. От этого рассказа, или, как
сказать?.. эскиза, так многое зависит в будущем.
— Ах, Оля, Оля,
не смейтесь и
не шутите над этим. Да.
Скажу вам откровенно, что я ищу славы, знаменитости… Но
не для себя, а для нас обоих: и для вас и для меня. Я говорю серьезно. И, чтобы доказать вам всю мою любовь и все уважение, я посвящаю этот первый мой труд вам, вам, Оля!
«Я переведу, —
сказал он сам себе, — одно из значительных стихотворений Гейне,
не заглядывая в хрестоматию Гербеля, а потом сличу оба перевода.
В этом
не было, конечно, ничего необыкновенного; поразил Александрова незнакомый и, по правде
сказать, диковинный Сонин гость.
Александров внимательно рассматривал лицо знаменитого поэта, похожее на кукушечье яйцо и тесной раскраской и формой. Поэт понравился юноше: из него, сквозь давно наигранную позу, лучилась какая-то добрая простота. А театральный жест со столовым ножом Александров нашел восхитительным: так могут делать только люди с яркими страстями,
не боящиеся того, что о них
скажут и подумают обыкновенные людишки.
Соня, всегда немножко бестактная,
не упустила случая сделать неловкость. В то время когда Миртов, передыхая между двумя стихотворениями, пил пиво, Соня вдруг
сказала...
В Москве, уже ставши юнкером, Александров нередко встречался с Диодором Ивановичем: то раза три у него на квартире, то у сестры Сони в гостинице Фальц-Фейна, то на улицах, где чаще всего встречаются москвичи. И всегда на прощанье
не забывал Миртов дружески
сказать...
«Да, —
сказал он с горьким мужеством, — твой „Последний дебют“, о несчастный, похож
не на что иное, как на те глупые стихи, которые ты написал в семилетнем возрасте...
Да и правда, юнкер Александров
не особенно красив, — признается сам себе Александров, —
скажем, даже совсем некрасив.
Какой-то подпольный ядовитый голос в нем же самом
сказал с холодной насмешкой: «Любви мгновенной, любви с первого взгляда —
не бывает нигде, даже в романах».
—
Скажу вам по секрету — ужасно! Руки, ноги точно связаны, и одна только мысль:
не убежать ли, пока
не поздно. Но я перехитрил самого себя, я вообразил, что я — это
не я, а наш танцмейстер Петр Алексеевич Ермолов. И тогда стало вдруг удобно.
— Я вам
скажу откровенно. Сегодня я поехал на бал
не по своей воле, а по распоряжению начальства.
— Совсем
не потому. Просто у нас
не принято. Считается очень дурным тоном. Наша maman как-то
сказала: «Чем крепче барышня надушена, тем она хуже пахнет».
Но странная власть ароматов! От нее Александров никогда
не мог избавиться. Вот и теперь: его дама говорила так близко от него, что он чувствовал ее дыхание на своих губах. И это дыхание… Да… Положительно оно пахло так, как будто бы девушка только что жевала лепестки розы. Но по этому поводу он ничего
не решился
сказать и сам почувствовал, что хорошо сделал. Он только
сказал...
—
Не смейте. Я вам это
не позволяю, —
сказала она, непринужденно смеясь.
— А теперь пойдемте еще потанцуем, —
сказала она, вставая. — Только
не в два па. Я теперь пригляделась и нахожу, что это только вертушка и притом очень некрасивая, и, пожалуйста, подальше от этого лицеиста. Он так неуклюж.
— На кукольном базаре. Знаете, это меня всегда удивляло: как только люди хотят
сказать высшую похвалу красивой барышне, они непременно
скажут: ну, точь-в-точь куколка. Я
не поклонник такой красоты.
Юнкер чувствует, что теперь наступил самый подходящий момент для комплимента, но он потерялся.
Сказать бы: «О нет, вы гораздо красивее!» Выходит коротко и как-то плоско. «Ваша красота ни с чем и ни с кем
не сравнима». Нехорошо, похоже на математику. «Вы прелестнее всех на свете». Это, конечно, будет правда, но как-то пахнет штабным писарем. Да уж теперь и поздно. Удобная секунда промелькнула и
не вернется. «Ах, как досадно. Какой я тюлень!»
— Что же вы совсем убежали от меня? Как вам
не стыдно? —
сказала она, и эти простые, ничего
не значащие слова вдруг теплым бархатом задрожали в груди Александрова.
Об этих своих странных мучениях он никому
не признавался. Только раз — Венсану. И тот
сказал, махнув рукой...
Александров и вместе с ним другие усердные слушатели отца Иванцова-Платонова очень скоро отошли от него и перестали им интересоваться. Старый мудрый протоиерей
не обратил никакого внимания на это охлаждение. Он в этом отношении был похож на одного древнего философа, который
сказал как-то: «Я
не говорю для толпы. Я говорю для немногих. Мне достаточно даже одного слушателя. Если же и одного нет — я говорю для самого себя».
А у Александрова
не было ни единой копейки. О свинская, о подлая бедность! Неужели придется отказаться?
не прийти?
сказать через Венсана, что заболел мгновенно дифтеритом или сломал ногу?
— Я тебя
не понимаю, Люба, — разве это педагогично давать детям или,
скажем, юношам деньги на руки?
— Ну говори, рассказывай. Я уж давно чувствую, что ты какой-то весь смутный и о чем-то
не переставая думаешь.
Скажи, мой светик,
скажи откровенно, от матери ведь ничто
не скроется. Чувствую, гложет тебя какая-то забота, дай бог, чтобы
не очень большая. Говори, Алешенька, говори — вдвоем-то мы лучше разберем.
Не пойдешь?» — «Как вы, папенька, маменька,
скажете».
Мать,
не торопясь, надела на нос большие в металлической оправе очки и внимательно прочитала записочку. А потом вздела очки на лоб и
сказала...
— Ну, что же?
Не мое право его укорять, что он дочку на такой широкой развязке держит… Однако он человек весьма достойный и по всей Москве завоевал себе почет и уважение. Впрочем — это
не мое дело. Ты лучше прямо мне
скажи, что тебе так до смерти нужно? Денег, наверное? Так?
Не в укор и
не в осуждение,
скажу тебе, что моя Марья Ефимовна при всех своих прекрасных чертах — порядочная-таки дурища, дай ей бог всякого счастья и здоровия.
—
Не мешайте Москве, —
сказал глубокомысленно Венсан, — творить свое искусство слова.
— Это моя милая подруга Дэлли, —
сказала Зиночка. — Она ирландка и ровно ничего
не понимает по-русски, но по-французски она говорит отлично.
— Ну, я вам
скажу, и барышня, — говорит восхищенно Венсан. — Ах, какая артистка на коньках. Я в сравнении с ней в полотерные мальчики
не гожусь. Неужели все ирландские красавицы такие искусницы?.. Кстати,
не хотите ли вы поглядеть образцы высшего фигурного патинажа? Сейчас только что приехал на каток знаменитый конькобежец Постников. Он, между прочим, заведует гимнастическими упражнениями в нашем Александровском училище. Пойдемте, пока
не навалила публика. Потом
не протолпишься.
И вот Александров решается
сказать не излучающимися флюидами, а грубыми, неподатливыми словами то, что давно уже собиралось и кипело у него в голове.
Я
скажу только одно: истинная любовь, она, как золото, никогда
не ржавеет и
не окисляется…