Неточные совпадения
Она высока ростом:
на полголовы выше Александрова. Она полна, движения ее неторопливы и горды.
Лицо ее кажется Александрову античным. Влажные большие темные глаза и темнота нижних век заставляют Александрова применять к ней мысленно гомеровский эпитет: «волоокая».
На пятый день добрый друг, музыкант Панков, влюбленный — все это знали — в младшую из Синельниковых, в лукавоглазую Любу, пришел к нему и в качестве строго доверенного
лица принес запечатанную записочку от Юлии.
Осмотр кончился. Кадеты оделись и поехали в училище
на Знаменку. Но каким способом и каким путем они ехали — это навсегда выпало из памяти Александрова. В бесконечную длину растянулся для него сложный, пестрый, чрезмерно богатый
лицами, событиями и впечатлениями день вступления в училище.
После одной из безобразных выходок Самохвалова Квалиев пришел к нему
на квартиру и потребовал от него объяснений (говорят, что от
лица всех офицеров).
И правда, он похож
на Каменного гостя, когда изредка, не более пяти-шести раз в год, он проходит медленно и тяжело по училищному квадратному коридору, прямой, как башня, похожий
на Николая I, именно
на портрет этого императора, что висит в сборном зале; с таким же высоким куполообразным лбом, с таким же суровым и властным выражением
лица.
Царь все ближе к Александрову. Сладкий острый восторг охватывает душу юнкера и несет ее вихрем, несет ее ввысь. Быстрые волны озноба бегут по всему телу и приподнимают ежом волосы
на голове. Он с чудесной ясностью видит
лицо государя, его рыжеватую, густую, короткую бороду, соколиные размахи его прекрасных союзных бровей. Видит его глаза, прямо и ласково устремленные в него. Ему кажется, что в течение минуты их взгляды не расходятся. Спокойная, великая радость, как густой золотой песок, льется из его глаз.
Запотелые их
лица, густо покрытые черноземной мягкой пылью, были черны, как у негров, и так же, как у негров, блестели
на них покрасневшие глаза и сверкали белые крепкие зубы.
Охотно таскают воду из холодного колодца, дают юнкерам вволю напиться; льют и плескают воду им
на руки, обмыть горячие
лица и грязные физиономии.
Знаменная рота всегда
на виду, и
на нее во время торжеств устремляются зоркие глаза высшего начальства. Потому-то она и составлялась (особенно передняя шеренга) из юношей с наиболее красивыми и привлекательными
лицами. Красивейший же из этих избранных красавцев, и непременно портупей-юнкер, имел высочайшую честь носить знамя и называться знаменщиком. В том году, когда Александров поступил в училище, знаменщиком был Кениг, его однокорпусник, старше его
на год.
Ее старшая дочь Юлия была поразительно
на нее похожа: и красивым
лицом, и большим ростом, и даже будущей склонностью к полноте.
Александров стоял за колонкой, прислонясь к стене и скрестив руки
на груди по-наполеоновски. Он сам себе рисовался пожилым, много пережившим человеком, перенесшим тяжелую трагедию великой любви и ужасной измены. Опустив голову и нахмурив брови, он думал о себе в третьем
лице: «Печать невыразимых страданий лежала
на бледном челе несчастного юнкера с разбитым сердцем»…
Это не знаменитый генерал-полководец, не знаменитый адвокат, доктор или певец, это не удивительный богач-миллионер, нет — это бледный и худой человек с благородным
лицом, который, сидя у себя ночью в скромном кабинете, создает каких хочет людей и какие вздумает приключения, и все это остается жить
на веки гораздо прочнее, крепче и ярче, чем тысячи настоящих, взаправдашних людей и событий, и живет годами, столетиями, тысячелетиями, к восторгу, радости и поучению бесчисленных человеческих поколений.
Александров внимательно рассматривал
лицо знаменитого поэта, похожее
на кукушечье яйцо и тесной раскраской и формой. Поэт понравился юноше: из него, сквозь давно наигранную позу, лучилась какая-то добрая простота. А театральный жест со столовым ножом Александров нашел восхитительным: так могут делать только люди с яркими страстями, не боящиеся того, что о них скажут и подумают обыкновенные людишки.
О боже, как приняла ее публика, увидев ее бледное, страдальческое
лицо и огромные серые глаза! С каждым актом игра ее производила все более грандиозное впечатление
на публику, переполнявшую театр. И вот подошла последняя сцена, сцена, в которой Варя отравляется.
Колосов помолчал. Впервые юнкера увидели
на его каменном
лице что-то похожее
на удивление.
Остались у него в памяти: резкий ветер, стегавший
лицо и пресекавший дыхание, стук снежных комьев о передок, медвежья перевалка коренника со вздыбленной, свирепой гривой и такая же, будто в такт ему, перевалка Фотогена
на козлах.
Они пошли тесной кучкой по лестнице, внизу которой уже стоял исполинский швейцар, успевший вооружиться своей страшной булавою и вновь надеть
на свое
лицо выражение горделивой строгости. Молодецки отчетливо, как и полагается перновскому гренадеру, он отдал юнкерам честь по-ефрейторски, в два приема.
После поклона ему удалось ловкими маневрами обойти свиту, окружавшую начальницу. Он уже почувствовал себя в свободном пространстве и заторопился было к ближнему концу спасительной галереи, но вдруг остановился
на разбеге: весь промежуток между двумя первыми колоннами и нижняя ступенька были тесно заняты темно-вишневыми платьицами, голыми худенькими ручками и милыми, светло улыбавшимися
лицами.
Показалось Александрову, что он знал эту чудесную девушку давным-давно, может быть, тысячу лет назад, и теперь сразу вновь узнал ее всю и навсегда, и хотя бы прошли еще миллионы лет, он никогда не позабудет этой грациозной, воздушной фигуры со слегка склоненной головой, этого неповторяющегося, единственного «своего»
лица с нежным и умным лбом под темными каштаново-рыжими волосами, заплетенными в корону, этих больших внимательных серых глаз, у которых раек был в тончайшем мраморном узоре, и вокруг синих зрачков играли крошечные золотые кристаллики, и этой чуть заметной ласковой улыбки
на необыкновенных губах, такой совершенной формы, какую Александров видел только в корпусе, в рисовальном классе, когда, по указанию старого Шмелькова, он срисовывал с гипсового бюста одну из Венер.
Он довел ее до галереи между колоннами, усадил
на стул, а сам стал сбоку, немного позади. Увидев его смущенное, несчастное
лицо, она пожалела его и предложила ему сесть рядом.
и бедный юнкер с каждой минутой чувствует себя все более тяжелым, неуклюжим, некрасивым и робким. Классная дама, в темно-синем платье, со множеством перламутровых пуговиц
на груди и с рыбьим холодным
лицом, давно уже глядит
на него издали тупым, ненавидящим взором мутных глаз. «Вот тоже: приехал
на бал, а не умеет ни танцевать, ни занимать свою даму. А еще из славного Александровского училища. Постыдились бы, молодой человек!»Ужасно много времени длится эта злополучная кадриль. Наконец она кончена.
Через всю залу, по диагонали, Александров сразу находит глазами Зиночку. Она сидит
на том же месте, где и раньше, и быстрыми движениями веера обмахивает
лицо. Она тревожно и пристально обегает взором всю залу, очевидно, кого-то разыскивая в ней. Но вот ее глаза встречаются с глазами Александрова, и он видит, как радость заливает ее
лицо. Нет. Она не улыбается, но юнкеру показалось, что весь воздух вокруг нее посветлел и заблестел смехом, точно сияние окружило ее красивую голову. Ее глаза звали его.
Но с Ермоловым повсюду
на уроки ездит скрипач, худой маленький человечек, с таким ничего не значащим
лицом, что его, наверно, не помнит и собственная жена. Уждав время, когда, окончив урок, Петр Алексеевич идет уже по коридору, к выходу
на лестницу, а скрипач еще закутывает черным платком свою дешевую скрипку, Александров подходит к нему, показывает трехрублевку и торопливо лепечет...
Но позвольте смиренно просить Вас, чтобы с того радостного вечера и до конца моих дней Вы считали меня самым покорным слугой Вашим, готовым для Вас сделать все, что только возможно человеку, для которого единственная мечта — хоть случайно, хоть
на мгновение снова увидеть Ваше никогда не забываемое
лицо.
Профессор несколько минут изучает письмо, и чем дальше, тем больше расплывается
на его умном
лице веселая улыбка.
Много, много раз, таясь от товарищей и особенно от соседей по кровати, становился Александров
на колени у своего деревянного шкафчика, осторожно доставал из него дорогую фотографию, освобождал ее от тонкого футляра и папиросной бумаги и, оставаясь в такой неудобной позе, подолгу любовался волшебно милым
лицом.
И
лицо у нее было удивительное, совсем, ни
на иоту не похожее
на все прочие женские
лица.
Ох, уж этот полковник, военный инженер Колосов, холодный человек, ни разу не улыбнувшийся
на лекциях, ни разу не сказавший ни одного простого человеческого слова, молчаливый тиран, лепивший безмолвно, с каменным
лицом, губительные двойки, единицы и даже уничтожающие нули!
— Не погоню? — взревел Паша изо всей силы своего голоса, и
лицо его пошло красными пятнами. — Не прогоню? Два раза прогоню: туда и обратно и еще раз — туда и обратно… Батальон
на плечо. Шагом марш!
Изо всех окон свесились вниз милые девичьи головы, женские фигуры в летних ярких ситцевых одеждах. Мальчишки шныряют вокруг оркестра, чуть не влезая замурзанными мордочками в оглушительно рявкающий огромный геликон и разевающие рты перед ухающим барабаном. Все военные, попадающие
на пути, становятся во фронт и делают честь знамени. Старый, седой отставной генерал, с георгиевскими петлицами, стоя, провожает батальон глазами. В его
лице ласковое умиление, и по щекам текут слезы.
Форма одежды визитная, она же — бальная: темно-зеленоватый, длинный, ниже колен, сюртук, брюки навыпуск, с туго натянутыми штрипками,
на плечах — золотые эполеты… какая красота. Но при такой форме необходимо, по уставу, надевать сверху летнее серое пальто, а жара стоит неописуемая, все тело и
лицо — в поту. Суконная, еще не размякшая, не разносившаяся материя давит
на жестких углах, трет ворсом шею и жмет при каждом движении. Но зато какой внушительный, победоносный воинский вид!
Но это наслаждение слишком коротко, надо его повторить. Александров идет в кондитерскую Филиппова, съедает пирожок с вареньем и возвращается только что пройденным путем, мимо тех же чудесных гренадеров. И
на этот раз он ясно видит, что они, отдавая честь, не могут удержать
на своих
лицах добрых улыбок: приязни и поощрения.