Неточные совпадения
На это отец Михаил четко, сухо
и пространно принимается говорить
о свободной воле
и, наконец, видя, что схоластика плохо доходит до молодых умов, делал кроткое заключение...
Всевечный вопрос. Настанет минута, когда бессонною ночью Александров начнет считать до пятидесяти четырех
и, не досчитав, лениво остановится на сорока. «Зачем думать
о пустяках?»
Александров идет в лазарет по длинным, столь давно знакомым рекреационным залам; их полы только что натерты
и знакомо пахнут мастикой, желтым воском
и крепким, терпким, но все-таки приятным потом полотеров. Никакие внешние впечатления не действуют на Александрова с такой силой
и так тесно не соединяются в его памяти с местами
и событиями, как запахи. С нынешнего дня
и до конца жизни память
о корпусе
и запах мастики останутся для него неразрывными.
Как сладко рассказывать
и как интересно слушать
о бесконечно разнообразных летних впечатлениях!
В июне
и в июле я
Влюблен в тебя,
о Юлия!
И описать смогу ли я
Красы твои,
о Юлия!
На дачном танцевальном кругу, в Химках, под Москвою, он был ее постоянным кавалером в вальсе, польке, мазурке
и кадрили, уделяя, впрочем, немного благосклонного внимания
и ее младшим сестрам, Ольге
и Любе. Александров отлично знал
о своей некрасивости
и никогда в этом смысле не позволял себе ни заблуждений, ни мечтаний; но еще с большей уверенностью он не только знал, но
и чувствовал, что танцует он хорошо: ловко, красиво
и весело.
И она —
о, ужас! — отвернулась от юноши
и положила руку на плечо жирафа.
— Сто раз я вам говорила — нет.
И значит — нет. Проводите меня к maman. Нужно всегда думать
о том, что делаешь.
Минут десять размышлял Александров
о том, что могла бы означать эта буква Ц., поставленная в самом конце письма так отдельно
и таинственно. Наконец он решился обратиться за помощью в разгадке к верному белокурому Панкову, явившемуся сегодня вестником такой великой радости.
Некоторые из выпускных, очень немногие,
и самые ярые «цукатели» предлагали довести до сведения начальства
о дерзком поступке Голубева: пусть его подвергнут усиленному аресту или отправят нижним чином в полк.
Собралось человек до шестидесяти. Уклонились лентяи, равнодушные, эгоисты, боязливые, туповатые, мнительные, неисправимые сони, выгадывавшие каждую лишнюю минутку, чтобы поваляться в постели, а также будущие карьеристы
и педанты, знавшие из устава внутренней службы
о том, что всякие собрания
и сборища строго воспрещаются.
Да его уже
и нет, оно прошло,
и мы забыли
о нем.
Пусть же свободный от цукания фараон все-таки помнит
о том, какая лежит огромная дистанция между ним
и господином обер-офицером.
Спросит его
о чем-нибудь обер-офицер — он должен ответить громко, внятно, бодро
и при этом всегда правду.
Рассказывали
о таком случае: какой-то пехотный подпоручик, да еще не Московского гарнизона, да еще, говорят, не особенно трезвый, придрался на улице к юнкеру-второкурснику якобы за неправильное отдание чести
и заставил его несколько раз повторить этот прием.
Об ущербе же его императорского величества интереса, вреде
и убытке, как скоро
о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но
и всякими мерами отвращать
и не допущать потщуся
и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предпоставленным над мною начальникам во всем, что к пользе
и службе государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание
и все по совести своей исправлять
и для своей корысти, свойства, дружбы
и вражды против службы
и присяги не поступать; от команды
и знамени, где принадлежу, хотя в поле, обозе или гарнизоне, никогда не отлучаться, но за оным, пока жив, следовать буду
и во всем так себя вести
и поступать, как честному, верному, послушному, храброму
и расторопному офицеру (солдату) надлежит.
— Теперь я скажу вам
о вашей Юлии, — шепчет она горячим
и ароматным дыханием. — У нас сегодня помолвка. Юлия выходит замуж за Покорни.
В октябре 1888 года по Москве разнесся слух
о крушении царского поезда около станции Борки. Говорили смутно
о злостном покушении. Москва волновалась. Потом из газет стало известно, что катастрофа чудом обошлась без жертв. Повсюду служились молебны,
и на всех углах ругали вслух инженеров с подрядчиками. Наконец пришли вести, что Москва ждет в гости царя
и царскую семью: они приедут поклониться древним русским святыням.
Все переносила весело крепкая молодежь,
и лазарет всегда пустовал, разве изредка — ушиб или вытяжение жилы на гимнастике, или, еще реже, такая болезнь,
о которой почему-то не принято говорить.
Но вот он
и остался навеки Пупом,
и даже в звериаде
о нем не было упомянуто ни слова.
К толстому безмолвному Белову не прилипло ни одно прозвище, а на красавицу, по общему неписаному
и несказанному закону, положено было долго не засматриваться, когда она проходила через плац или по Знаменке. Также запрещалось
и говорить
о ней.
И как же удивлен, потрясен
и обрадован был юнкер Александров, когда в конце октября он получил от самой Анны Романовны письмецо такого крошечного размера, который заставил невольно вспомнить
о ее рыхлом тучном теле.
Много раз священник
и протодиакон упомянули
о чреве, рождении
и обильном многоплодии.
Александров стоял за колонкой, прислонясь к стене
и скрестив руки на груди по-наполеоновски. Он сам себе рисовался пожилым, много пережившим человеком, перенесшим тяжелую трагедию великой любви
и ужасной измены. Опустив голову
и нахмурив брови, он думал
о себе в третьем лице: «Печать невыразимых страданий лежала на бледном челе несчастного юнкера с разбитым сердцем»…
— Только не я, —
и она гордо вздернула кверху розовый короткий носик. — В шестнадцать лет порядочные девушки не думают
о замужестве. Да
и, кроме того, я, если хотите знать, принципиальная противница брака. Зачем стеснять свою свободу? Я предпочитаю пойти на высшие женские курсы
и сделаться ученой женщиной.
—
О, какой рыцарский комплимент! Мсье Александров, вы опасный молодой мужчина… Но, к сожалению, из одних комплиментов в наше время шубу не сошьешь. Я, признаюсь, очень рада тому, что моя Юленька вышла замуж за достойного человека
и сделала прекрасную партию, которая вполне обеспечивает ее будущее. Но, однако, идите к вашим товарищам. Видите, они вас ждут.
— Нет, далеко не все. Я опять повторяю эти четыре заветные слова. А в доказательство того, что я вовсе не порхающий папильон [Мотылек (от фр. papillon).], я скажу вам такую вещь,
о которой не знают ни моя мать, ни мои сестры
и никто из моих товарищей, словом, никто, никто во всем свете.
Ему было тогда семь лет… Успех этих стихов льстил его самолюбию. Когда у матери случались гости, она всегда уговаривала сына: «Алеша, Алеша, прочитай нам „Скорее,
о птички“.
И по окончании декламации гости со вздохом говорили: „Замечательно! удивительно! А ведь, кто знает, может быть, из него будущий Пушкин выйдет“.
Но, перейдя в корпус, Александров стал стыдиться этих стишков. Русская поэзия показала ему иные, совершенные образцы. Он не только перестал читать вслух своих несчастных птичек, но упросил
и мать никогда не упоминать
о них.
Утром воины беспрекословно исполнили приказание вождя.
И когда они, несмотря на адский ружейный огонь, подплыли почти к самому острову, то из воды послышался страшный треск, весь остров покосился набок
и стал тонуть. Напрасно европейцы молили
о пощаде. Все они погибли под ударами томагавков или нашли смерть в озере. К вечеру же вода выбросила труп Черной Пантеры. У него под водою не хватило дыхания,
и он, перепилив корень, утонул.
И с тех пор старые жрецы поют в назидание юношам,
и так далее
и так далее.
— Какая такая рукопись. Ничего мы
о ней не слыхали
и романа вашего никакого не читали. Напрасно людей беспокоите, которые занятые.
На вакации, перед поступлением в Александровское училище, Алексей Александров, живший все лето в Химках, поехал погостить на неделю к старшей своей сестре Соне, поселившейся для деревенского отдыха в подмосковном большом селе Краскове, в котором сладкогласные мужики зимою промышляли воровством, а в теплые месяцы сдавали москвичам свои избы, порою
о двух
и даже
о трех этажах.
Александров осторожно промолчал
о том, что он видел сквозь окно. Немного конфузясь, Миртов стал выдергивать из шелевки крепко завязший в ней нож
и бурчал, точно извиняясь...
Александров внимательно рассматривал лицо знаменитого поэта, похожее на кукушечье яйцо
и тесной раскраской
и формой. Поэт понравился юноше: из него, сквозь давно наигранную позу, лучилась какая-то добрая простота. А театральный жест со столовым ножом Александров нашел восхитительным: так могут делать только люди с яркими страстями, не боящиеся того, что
о них скажут
и подумают обыкновенные людишки.
Александров от стыда
и от злости на сестру стал сразу мучительно пунцовым, думая про себя: «
О бог мой! До какой степени эти женщины умеют быть бестактными».
После маленького рассказика, с воробьиный нос, напишите повестушку, а там глядь —
и романище
о восьми частях, как пишет современный король
и бог русской изящной литературы Лев Толстой.
Конечно, напрасным оказался мудрый совет Диодора Ивановича: писать
о том, что ты лично видел, слышал, осязал, обонял, чувствовал
и наблюдал, нанизывая эти впечатления на любую, хотя бы скудную нить происшествия.
На таких-то пружинах
и подпорках он
и соорудил свою сюиту (он не знал значения этого иностранного слова), сюиту «Последний дебют». В ней говорилось
о тех вещах
и чувствах, которых восемнадцатилетний юноша никогда не видел
и не знал: театральный мир
и трагическая любовь к самоубийствам. Скелет рассказа был такой...
О боже, как приняла ее публика, увидев ее бледное, страдальческое лицо
и огромные серые глаза! С каждым актом игра ее производила все более грандиозное впечатление на публику, переполнявшую театр.
И вот подошла последняя сцена, сцена, в которой Варя отравляется.
Миртов засмеялся, показав беззубый рот, потом обнял юнкера
и повел его к двери. — Не забывайте меня. Заходите всегда, когда свободны. А я на этих днях постараюсь устроить вашу рукопись в «Московский ручей», в «Вечерние досуги», в «Русский цветник» (хотя он чуточку слишком консервативен) или еще в какое-нибудь издание. А
о результате я вас уведомлю открыткой. Ну, прощайте. Вперед без страха
и сомненья!
Но страх
и сомнения терзали бедного Александрова немилосердно. Время растягивалось подобно резине. Дни ожидания тянулись, как месяцы, недели — как годы. Никому он не сказал
о своей первой дерзновенной литературной попытке, даже вернейшему другу Венсану; бродил как безумный по залам
и коридорам, ужасаясь длительности времени.
«Как же мог Дрозд узнать
о моей сюите?.. Откуда? Ни один юнкер — все равно будь он фараон или обер-офицер, портупей или даже фельдфебель — никогда не позволит себе донести начальству
о личной, частной жизни юнкера, если только его дело не грозило уроном чести
и достоинства училища. Эко какое запутанное положение»…
Простой, обыкновенный человек, даже еще
и с титулом графа, человек, у которого две руки, две ноги, два глаза, два уха
и один нос, человек, который, как
и все мы, ест, пьет, дышит, сморкается
и спит…
и вдруг он самыми простыми словами, без малейшего труда
и напряжения, без всяких следов выдумки взял
и спокойно рассказал
о том, что видел,
и у него выросла несравненная, недосягаемая, прелестная
и совершенно простая повесть.
Он сообщает
о вашем намерении
и вручает вашу рукопись мне.
В случае разрешения для печати оригинал ваш идет в обратном порядке вниз, вплоть до фельдфебеля, который
и сообщает вам
о разрешении или воспрещении.
— Ну, теперь идите в роту
и, кстати, возьмите с собою ваш журнальчик. Нельзя сказать, чтобы очень уж плохо было написано. Мне моя тетушка первая указала на этот номер «Досугов», который случайно купила. Псевдоним ваш оказался чрезвычайно прозрачным, а кроме того, третьего дня вечером я проходил по роте
и отлично слышал галдеж
о вашем литературном успехе. А теперь, юнкер, — он скомандовал, как на учении: — На место. Бегом ма-а-арш.
Но сильна,
о могучая, вечная власть первой любви!
О, незабываемая сладость милого имени! Рука бывшей, но еще не умершей любви двигала пером юноши,
и он в инициалах, точно лунатик, бессознательно поставил вместо буквы «
О» букву «Ю». Так
и было оттиснуто в типографии.
Десять рублей — это была огромная, сказочная сумма. Таких больших денег Александров никогда еще не держал в своих руках,
и он с ними распорядился чрезвычайно быстро: за шесть рублей он купил маме шевровые ботинки,
о которых она, отказывавшая себе во всем, частенько мечтала как
о невозможном чуде. Он взял для нее самый маленький дамский размер,
и то потом старушке пришлось самой сходить в магазин переменить купленные ботинки на недомерок. Ноги ее были чрезвычайно малы.
Текло время. Любовные раны зажили, огорчения рассеялись, самолюбие успокоилось, бывшие любовные восторги оказались наивной детской игрой,
и вскоре Александровым овладела настоящая большая любовь, память
о которой осталась надолго, на всю его жизнь…