Неточные совпадения
На
это отец Михаил четко, сухо и пространно принимается говорить о свободной воле и, наконец, видя, что схоластика плохо доходит
до молодых умов, делал кроткое заключение...
Александров еще в кадетской форме; ему еще довольно далеко
до настоящего юнкера, но так лестно звучит
это гордое звание, что рука невольно тянется в карман за последним, единственным гривенником.
Это они одной зимней ночью на Масленице завязали огромный скандал в области распревеселых непотребных домов на Драчевке и в Соболевом переулке, а когда дело дошло
до драки, то пустили в ход тесаки, в чем им добросовестно помогли строевые гренадеры Московского округа.
До безумия,
до чесотки хочется в отпуск, но нечего об
этом счастии и думать.
Всем юнкерам, так же как и многим коренным москвичам, давно известно, что в
этом оркестре отбывают призыв лучшие ученики московской консерватории, по классам духовых инструментов, от начала службы
до перехода в великолепный Большой московский театр.
Прежний начальник училища, ушедший из него три года назад, генерал Самохвалов, или, по-юнкерски, Епишка, довел пристрастие к своим молодым питомцам
до степени, пожалуй, немного чрезмерной. Училищная неписаная история сохранила многие предания об
этом взбалмошном, почти неправдоподобном, почти сказочном генерале.
Наступает суббота. В
этот день учебные и иные занятия длятся только три часа, только
до завтрака. Придя от завтрака в ротные помещения, юнкера находят разостланную служителями по постелям первосрочную, еще пахнущую портняжной мастерской одежду.
— Дай ей бог счастья. Но мне
это все равно. Я давно уже и
до смерти люблю вас, Оля.
И в то же время он постигает, что вся его жизнь и воля, как жизнь и воля всей его многомиллионной родины, собралась, точно в фокусе, в одном
этом человеке,
до которого он мог бы дотянуться рукой, собралась и получила непоколебимое, единственное, железное утверждение.
Но может быть и то, что мать трех сестер Синельниковых, Анна Романовна, очень полная, очень высокая и
до сих пор еще очень красивая дама, узнала как-нибудь об
этих воровских поцелуйчиках и задала Юленьке хорошую нахлобучку? Недаром же она в последние химкинские дни была как будто суха с Александровым: или
это только теперь ему кажется?
Александров от стыда и от злости на сестру стал сразу мучительно пунцовым, думая про себя: «О бог мой!
До какой степени
эти женщины умеют быть бестактными».
—
До моего сведения дошло, что вы не только написали, но также и отдали в журнальную печать какое-то там сочинение и читали его вчера вечером некоторым юнкерам нашего училища. Правда ли
это?
— Спасибо, Жданов. Ведь
это просто невероятно, в каком я
до сих пор был нелепом заблуждении. Теперь мне сразу точно катаракт с обоих глаз сняли. Все заново увидел благодаря волшебнику Прибилю (имя же его будет для меня всегда священно и чтимо).
Но самое главное то, что унижает фараонов
до нуля, —
это громадная роль и всеподавляющее значение, которые теперь легли на господ обер-офицеров.
Довод печальный, но для юнкеров убедительный. Дрозду тридцать шесть лет. Действительно, в эгоистичном измерении юнкеров,
это — глубокая старость. Александров, например, твердо решил дожить только
до тридцати лет, а потом застрелиться. Стоит ли продолжать жить древним старцем, хладеющим развалиной?
— О нет, нет, нет! Я благословляю судьбу и настойчивость моего ротного командира. Никогда в жизни я не был и не буду
до такой степени на верху блаженства, как сию минуту, как сейчас, когда я иду в полонезе рука об руку с вами, слышу
эту прелестную музыку и чувствую…
— Да упаси меня бог! Да что вы
это придумали, господин юнкер? Да ведь меня Петр Алексеевич мигом за
это прогонят. А у меня семья, сам-семь с женою и престарелой родительницей. А дойдет
до господина генерал-губернатора, так он меня в три счета выселит навсегда из Москвы. Не-ет, сударь, старая история. Имею честь кланяться.
До свиданья-с! — и бежит торопливо следом за своим патроном.
В строю решительно немыслимо заниматься чем-нибудь иным, как строем:
это первейший военный завет. Маленькое письмецо жгло карман Александрова
до тех пор, пока в столовой, за чашкой чая с калачом, он его не распечатал. Оно было больше чем лаконично, и от него чуть-чуть пахло теми прелестными прежними рождественскими духами!..
Но есть в мире удивительное явление: мать с ее ребенком еще задолго
до родов соединены пуповиной. При родах
эту пуповину перерезают и куда-то выбрасывают. Но духовная пуповина всегда остается живой между матерью и сыном, соединяя их мыслями и чувствами
до смерти и даже после нее.
— Ну, что же? Не мое право его укорять, что он дочку на такой широкой развязке держит… Однако он человек весьма достойный и по всей Москве завоевал себе почет и уважение. Впрочем —
это не мое дело. Ты лучше прямо мне скажи, что тебе так
до смерти нужно? Денег, наверное? Так?
Но, кроме всех подобных качеств,
эти косматые киргизы, как на подбор, были злы, упрямы и непослушны
до крайности.
Случалось иногда со мною, как вот и с тобою нынче, что полгода, год не приходилось мне верхом на лошадь сесть, а потом сразу наезжусь
до отвала, и пойдут у меня
эти прострелы да ломоты, что еле хожу и все стенаю от боли.
Александров согласен. Но в
эту секунду молчавший
до сих пор военный оркестр Невского полка вдруг начинает играть бодрый, прелестный, зажигающий марш Шуберта. Зеленые большие ворота широко раскрываются, и в их свободном просвете вдруг появляются и тотчас же останавливаются две стройные девичьи фигуры.
— Вот вам мои коньки. Возьмите. А я немного помогу вам. — Она ловко склонилась и слегка приподняла суконную юбочку. Перед глазами юнкера на мгновение показалась изящная ножка с высоким подъемом.
Это вдруг умилило Александрова чуть не
до слез: «Господи, какая она прелесть и душенька. И как я люблю ее. Пусть вся ее жизнь будет радостна и светла».
— Как же, — отвечает юнкер, —
до конца моих дней не забуду. — И спрашивает в свою очередь: — А помните, как нас чуть не опрокинул
этот долговязый катковский лицеист?
— Эт-то что за безобразие? — завопил Артабалевский пронзительно. —
Это у вас называется топографией?
Это, по-вашему, военная служба? Так ли подобает вести себя юнкеру Третьего Александровского училища? Тьфу! Валяться с девками (он понюхал воздух), пить водку! Какая грязь! Идите же немедленно явитесь вашему ротному командиру и доложите ему, что за самовольную отлучку и все прочее я подвергаю вас пяти суткам ареста, а за пьянство лишаю вас отпусков вплоть
до самого дня производства в офицеры. Марш!
Она началась непосредственно после вечерней переклички, «Зори» и пения господней молитвы, когда время
до сна считалось свободным. Как только раздавалась команда «разойтись», тотчас же чей-нибудь тонкий гнусавый голос жалобно взывал: «Ху-у-ух-рик!» И другой подхватывал, точно хрюкая поросенком: «Хухра, Хухра, Хухра». И целый многоголосый хор животных начинал усердно воспевать
это знаменитое прозвание, имитируя кошек, собак, ослов, филинов, козлов, быков и так далее.
Эта пьеса-церемония была придумана за час
до представления и, по совести, никуда не годилась. Она не имела никакого успеха. К тому же у юнкеров еще не вышло из памяти недавнее тяжелое столкновение с Артабалевским, где обе стороны были не правы. Юнкерская даже больше.
Начали они, когда слегка потемнело. Для начала была пущена ракета. Куда
до нее было кривым, маленьким и непослушным ракетишкам Александрова —
эта работала и шипела, как паровоз, уходя вверх, не на жалкие какие-нибудь сто, двести сажен, а на целых две версты, лопнувши так, что показалось, земля вздрогнула и рассыпала вокруг себя массу разноцветных шаров, которые долго плавали, погасая в густо-голубом, почти лиловом небе. По
этому знаку вышло шествие.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли
до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И
этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Расстроено оно было скотскими падежами, плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших работников, и, наконец, бестолковьем самого помещика, убиравшего себе в Москве дом в последнем вкусе и убившего на
эту уборку все состояние свое
до последней копейки, так что уж не на что было есть.
Чичикову тоже не было надобности
до школ, но Платонов подхватил
этот предмет:
Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто за
это получал бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все
это, наконец, повершал бас, может быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все, что ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев и опустившись почти
до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла.
И что по существующим положениям
этого государства, в славе которому нет равного, ревизские души, окончивши жизненное поприще, числятся, однако ж,
до подачи новой ревизской сказки наравне с живыми, чтоб таким образом не обременить присутственные места множеством мелочных и бесполезных справок и не увеличить сложность и без того уже весьма сложного государственного механизма…