— Э, ты все глупишь, Павел Павлыч. Нет, ты отвечай серьезно. Вот
идешь ты где-нибудь на гулянье или в театре, или, положим, тебя в ресторане оскорбил какой-нибудь шпак… возьмем крайность — даст тебе какой-нибудь штатский пощечину. Ты что же будешь делать?
— Лют! Аки тигра! — развязно и приниженно зашептал он, кивая по направлению кабинета. — Но ничего! — Световидов быстро и нервно перекрестился два раза. — Ничего.
Слава тебе, Господи, слава тебе, Господи!
Неточные совпадения
— А
ты не егози… Сия притча краткая… Великий молчальник посещал офицерские собрания и, когда обедал, то… гето… клал перед собою на стол кошелек, набитый, братец
ты мой, золотом. Решил он в уме отдать этот кошелек тому офицеру, от которого он хоть раз услышит в собрании дельное слово. Но так и умер старик, прожив на свете сто девяносто лет, а кошелек его так, братец
ты мой, и остался целым. Что? Раскусил сей орех? Ну, теперь
иди себе, братец.
Иди,
иди, воробышек… попрыгай…
Пойдем играть, Ромашевич-Ромашовский, я
тебе займу красненькую.
— Мине тоже ничего нет!..
Тебе нет, мине нет. Э, чего там! Она и так
пойдет.
— Куда
ты шел? — спросил Ромашов.
— Во-от
посылает той самый черт до того солдата самого свово главное вовшебника. Вот приходит той вов-шебник и говурит: «Солдат, а солдат, я
тебя зъем!» А солдат ему отвечает и говорит: «Ни,
ты меня не можешь зъесть, так что я и сам вовшебник!»
— Р-ромуальд! Анахорет сирийский, дай я
тебя лобзну! — завопил он на всю комнату. — Ну, чего
ты киснешь?
Пойдем, брат. Там весело: играют, поют.
Пойдем!
— Что,
ты думаешь, плохой револьвер? Слона можно убить. Постой, мы сейчас попробуем. Где у
тебя помещается твой раб? Я
пойду, спрошу у него какую-нибудь доску. Эй, р-р-раб! Оруженосец!
— Видал миндал? — закричал Веткин. — Ну, так вот, на
тебе, береги на память и помни мою любовь. А теперь надевай китель и айда в собрание. Дернем во
славу русского оружия.
Но рядом со мною стоит такой же смелый и такой же гордый человек, как я, и я говорю ему: «
Пойдем и сделаем вдвоем так, чтобы оно ни
тебя, ни меня не ударило».
— Нет, нет, нет, нет, — говорила она горячим, поспешным, умоляющим шепотом. —
Ты меня не понял.
Иди ко мне ближе… как раньше…
Иди же!..
— Я не могу так с
тобой проститься… Мы не увидимся больше. Так не будем ничего бояться… Я хочу, хочу этого. Один раз… возьмем наше счастье… Милый,
иди же ко мне,
иди,
иди…
— Вот день-то и прошел, и слава Богу! — говорили обломовцы, ложась в постель, кряхтя и осеняя себя крестным знамением. — Прожили благополучно; дай Бог и завтра так!
Слава тебе, Господи! Слава тебе, Господи!
— Ах вы, отцы наши! — воскликнул Софрон, — да как же им худо идти, делам-то! Да ведь вы, наши отцы, вы, милостивцы, деревеньку нашу просветить изволили приездом-то своим, осчастливили по гроб дней.
Слава тебе, Господи, Аркадий Павлыч, слава тебе, Господи! Благополучно обстоит все милостью вашей.
Неточные совпадения
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да
ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да,
слава Богу,
ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое как маков цвет». —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог
тебе порука». — // «Итак,
пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
«Так
ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «
Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так
пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Когда ж и где, в какой пустыне, // Безумец, их забудешь
ты? // Ах, ножки, ножки! где вы ныне? // Где мнете вешние цветы? // Взлелеяны в восточной неге, // На северном, печальном снеге // Вы не оставили следов: // Любили мягких вы ковров // Роскошное прикосновенье. // Давно ль для вас я забывал // И жажду
славы и похвал, // И край отцов, и заточенье? // Исчезло счастье юных лет, // Как на лугах ваш легкий след.
Они дорогой самой краткой // Домой летят во весь опор. // Теперь послушаем украдкой // Героев наших разговор: // — Ну что ж, Онегин?
ты зеваешь. — // «Привычка, Ленский». — Но скучаешь //
Ты как-то больше. — «Нет, равно. // Однако в поле уж темно; // Скорей!
пошел,
пошел, Андрюшка! // Какие глупые места! // А кстати: Ларина проста, // Но очень милая старушка; // Боюсь: брусничная вода // Мне не наделала б вреда.