Неточные совпадения
— Знаю. Слышал. Однако суд признал, что он действовал с заранее обдуманным намерением,
и приговорил его. Что же тут хорошего? Нет, уж я,
если бы меня кто оскорбил или ударил…
— А вот, господа, что я скажу с своей стороны. Буфетчика я, положим, не считаю… да… Но
если штатский… как бы это сказать?.. Да… Ну,
если он порядочный человек, дворянин
и так далее… зачем же я буду на него, безоружного, нападать с шашкой? Отчего же я не могу у него потребовать удовлетворения? Все-таки же мы люди культурные, так сказать…
— Это что? Это разве рубка? — говорил он с напускным пренебрежением. — Моему отцу, на Кавказе, было шестьдесят лет, а он лошади перерубал шею. Пополам! Надо, дети мои, постоянно упражняться. У нас вот как делают: поставят ивовый прут в тиски
и рубят, или воду пустят сверху тоненькой струйкой
и рубят.
Если нет брызгов, значит, удар был верный. Ну, Лбов, теперь ты.
— Эх, ба-тень-ка! — с презрением, сухо
и недружелюбно сказал Слива несколько минут спустя, когда офицеры расходились по домам. — Дернуло вас разговаривать. Стояли бы
и молчали,
если уж Бог убил. Теперь вот мне из-за вас в приказе выговор.
И на кой мне черт вас в роту прислали? Нужны вы мне, как собаке пятая нога. Вам бы сиську сосать, а не…
Символический смысл этого обряда, был, кажется, таков: вот я съел хлеб
и соль на службе у нового хозяина, — пусть же меня покарает железо,
если я буду неверен.
— Бесиев? Ну, пусть будет Бесиев, — согласился Ромашов. — Однако я ушел.
Если придут от Петерсонов, скажешь, что подпоручик ушел, а куда — неизвестно. Понял? А
если что-нибудь по службе, то беги за мной на квартиру поручика Николаева. Прощай, старина!.. Возьми из собрания мой ужин,
и можешь его съесть.
— Русский? Это — пустое. Правописание по Гроту мы уже одолели. А сочинения ведь известно какие. Одни
и те же каждый год. «Рага pacem, para bellum» [«
Если хочешь мира, готовься к войне» (лат.).]. «Характеристика Онегина в связи с его эпохой»…
— Видите ли… — Он затруднялся, как объяснить свою мысль. —
Если долго повторять какое-нибудь одно слово
и вдумываться в него, то оно вдруг потеряет смысл
и станет таким… как бы вам сказать?..
Ромашов, дорогой мой,
если бы животные, например собаки, обладали даром понимания человеческой речи
и если бы одна из них услышали вчера Дица, ей-богу, она ушла бы из комнаты от стыда.
— Василий Нилыч, я удивляюсь вам, — сказал он, взяв Назанского за обе руки
и крепко сжимая их. — Вы — такой талантливый, чуткий, широкий человек,
и вот… точно нарочно губите себя. О нет, нет, я не смею читать вам пошлой морали… Я сам… Но что,
если бы вы встретили в своей жизни женщину, которая сумела бы вас оценить
и была бы вас достойна. Я часто об этом думаю!..
«Я знаю, что мне теперь делать! — говорилось в письме. —
Если только я не умру на чахотку от вашего подлого поведения, то, поверьте, я жестоко отплачу вам. Может быть, вы думаете, что никто не знает, где вы бываете каждый вечер? Слепец!
И у стен есть уши. Мне известен каждый ваш шаг. Но, все равно, с вашей наружностью
и красноречием вы там ничего не добьетесь, кроме того, что N вас вышвырнет за дверь, как щенка. А со мною советую вам быть осторожнее. Я не из тех женщин, которые прощают нанесенные обиды.
Младшие офицеры, совсем по-школьнически, опаздывали на занятия
и потихоньку убегали с них,
если знали, что им за это не достанется.
И если я захочу пойти, это Я.
В полку к этому все привыкли,
и даже игра
и попойка как-то не вязались,
если в собрании не было безмолвного Лещенки.
— Это хорошо дуэль в гвардии — для разных там лоботрясов
и фигель-миглей, — говорил грубо Арчаковский, — а у нас… Ну, хорошо, я холостой… положим, я с Василь Василичем Липским напился в собрании
и в пьяном виде закатил ему в ухо. Что же нам делать?
Если он со мной не захочет стреляться — вон из полка; спрашивается, что его дети будут жрать? А вышел он на поединок, я ему влеплю пулю в живот,
и опять детям кусать нечего… Чепуха все…
— Я этого не прощу вам. Слышите ли, никогда! Я знаю, почему вы так подло, так низко хотите уйти от меня. Так не будет же того, что вы затеяли, не будет, не будет, не будет! Вместо того чтобы прямо
и честно сказать, что вы меня больше не любите, вы предпочитали обманывать меня
и пользоваться мной как женщиной, как самкой… на всякий случай,
если там не удастся. Ха-ха-ха!..
—
И этого святого, необыкновенного человека я обманывала!..
И ради кого же! О,
если бы он знал,
если б он только знал…
Но молодых офицеров Слива жучил
и подтягивал, употребляя бесцеремонные, хлесткие приемы, которым его врожденный хохлацкий юмор придавал особую едкость.
Если, например, на ученье субалтерн-офицер сбивался с ноги, он кричал, слегка заикаясь по привычке...
— Лукавый старикашка, — сказал Веткин. — Он в К-ском полку какую штуку удрал. Завел роту в огромную лужу
и велит ротному командовать: «Ложись!» Тот помялся, однако командует: «Ложись!» Солдаты растерялись, думают, что не расслышали. А генерал при нижних чинах давай пушить командира: «Как ведете роту! Белоручки! Неженки!
Если здесь в лужу боятся лечь, то как в военное время вы их подымете,
если они под огнем неприятеля залягут куда-нибудь в ров? Не солдаты у вас, а бабы,
и командир — баба! На абвахту!»
—
Если ты, примерно, Бондаренко, стоишь у строю с ружом, а к тебе подходит начальство
и спрашивает: «Что у тебя в руках, Бондаренко?» Что ты должен отвечать?
— То американцы… Эк вы приравняли… Это дело десятое. А по-моему,
если так думать, то уж лучше не служить. Да
и вообще в нашем деле думать не полагается. Только вопрос: куда же мы с вами денемся,
если не будем служить? Куда мы годимся, когда мы только
и знаем — левой, правой, — а больше ни бе, ни ме, ни кукуреку. Умирать мы умеем, это верно.
И умрем, дьявол нас задави, когда потребуют. По крайности не даром хлеб ели. Так-то, господин филозуф. Пойдем после ученья со мной в собрание?
Ромашов исполнял, как автомат, все, что от него требовалось уставом, но у него не выходили из головы слова, небрежно оброненные Веткиным: «
Если так думать, то нечего
и служить.
Если даже никто не присоединится ко мне, я пью один за радость прежних войн, за веселую
и кровавую жестокость!
—
И вот, после этого сна, утром мне захотелось вас видеть. Ужасно, ужасно захотелось.
Если бы вы не пришли, я на знаю, что бы я сделала. Я бы, кажется, сама к вам прибежала. Потому-то я
и просила вас прийти не раньше четырех. Я боялась за самое себя. Дорогой мой, понимаете ли вы меня?
О,
если бы я хоть чуть-чуть надеялась на вас, я бросила бы все
и пошла за вами.
Если приведет Бог драться моему корпусу под моим начальством, — глаза генерала заморгали
и засветились слезами, — то помните, капитан, первое опасное дело поручу вам.
— Я вовсе на вас
и не кричу, — все еще грубо, но понижая тон, возразил Николаев. — Я вас только убеждаю, хотя имею право требовать. Наши прежние отношения дают мне это право.
Если вы хоть сколько-нибудь дорожите чистым, незапятнанным именем Александры Петровны, то вы должны прекратить эту травлю.
— Вы сами видели, с каким чувством симпатии мы к вам относились, то есть я
и Александра Петровна.
И если я теперь вынужден… Ах, да вы сами знаете, что в этом паршивом городишке нет ничего страшнее сплетни!
Ромашов зажмурил глаза
и съежился. Ему казалось, что
если он сейчас пошевелится, то все сидящие в столовой заметят это
и высунутся из окон. Так простоял он минуту или две. Потом, стараясь дышать как можно тише, сгорбившись
и спрятав голову в плечи, он на цыпочках двинулся вдоль стены, прошел, все ускоряя шаг, до ворот
и, быстро перебежав освещенную луной улицу, скрылся в густой тени противоположного забора.
— Ты! Старый обманщик!
Если ты что-нибудь можешь
и смеешь, то… ну вот: сделай так, чтобы я сейчас сломал себе ногу.
Также поражало его, — когда он вдумывался поглубже, — то, что огромное большинство интеллигентных профессий основано исключительно на недоверии к человеческой честности
и таким образом обслуживает человеческие пороки
и недостатки. Иначе к чему были бы повсюду необходимы конторщики, бухгалтеры, чиновники, полиция, таможня, контролеры, инспекторы
и надсмотрщики —
если бы человечество было совершенно?
«Не смейте никогда больше этого делать. Нежности во вкусе Ромео
и Джульетты смешны, особенно
если они происходят в пехотном армейском полку».
— Ах, милый мой, милый Ромашов, зачем вы хотите это делать? Подумайте:
если вы знаете твердо, что не струсите, —
если совсем твердо знаете, — то ведь во сколько раз тогда будет смелее взять
и отказаться.
— Нет,
если я попаду под поезд,
и мне перережут живот,
и мои внутренности смешаются с песком
и намотаются на колеса,
и если в этот последний миг меня спросят: «Ну что,
и теперь жизнь прекрасна?» — я скажу с благодарным восторгом: «Ах, как она прекрасна!» Сколько радости дает нам одно только зрение!
Кондуктор,
если он только не совсем глуп, через год выучится прилично
и не без достоинства царствовать.
Говорю вам так, потому что я сам попробовал воли,
и если вернулся назад, в загаженную клетку, то виною тому… ну, да ладно… все равно, вы понимаете.
—
Если ты откажешься, то ведь сколько обид, позора
и страданий падет на тебя.
— То, что в этом случае мужа почти наверное не допустят к экзаменам. Репутация офицера генерального штаба должна быть без пушинки. Между тем
если бы вы на самом деле стрелялись, то тут было бы нечто героическое, сильное. Людям, которые умеют держать себя с достоинством под выстрелом, многое, очень многое прощают. Потом… после дуэли… ты мог бы,
если хочешь,
и извиниться… Ну, это уж твое дело.