Неточные совпадения
Приходит, например, ко
мне старая баба. Вытерев со смущенным видом нос указательным пальцем правой руки, она достает из-за пазухи пару яиц, причем на секунду
я вижу ее коричневую кожу, и кладет их на стол. Затем она начинает ловить мои руки, чтобы запечатлеть на них поцелуй.
Я прячу руки и убеждаю старуху: «Да полно, бабка… оставь…
я не поп…
мне это не полагается… Что у
тебя болит?»
— Да вы не беспокойтесь, — посоветовал
мне однажды конторщик из унтеров, — сами вылечатся. Присохнет, как на собаке.
Я, доложу вам, только одно лекарство употребляю — нашатырь. Приходит ко
мне мужик. «Что
тебе?» — «
Я, говорит, больной»… Сейчас же ему под нос склянку нашатырного спирту. «Нюхай!» Нюхает… «Нюхай еще… сильнее!..» Нюхает… «Что, легче?» — «Як будто полегшало…» — «Ну, так и ступай с Богом».
— Что
тебе, Ярмола? — спросил
я.
— Зачем это
тебе? — удивился
я… (Надо заметить, что Ярмола считается самым бедным и самым ленивым мужиком во всем Переброде: жалованье и свой крестьянский заработок он пропивает; таких плохих волов, как у него, нет нигде в окрестности. По моему мнению, ему-то уж ни в каком случае не могло понадобиться знание грамоты.)
Я еще раз спросил с сомнением: — Для чего же
тебе надо уметь писать фамилию?
— Вреда от нее много было: ссорилась со всеми, зелье под хаты подливала, закрутки вязала в жите… Один раз просила она у нашей молодицы злот (пятнадцать копеек). Та ей говорит: «Нет у
меня злота, отстань». — «Ну, добре, говорит, будешь
ты помнить, как
мне злотого не дала…» И что же вы думаете, панычу: с тех самых пор стало у молодицы дитя болеть. Болело, болело, да и совсем умерло. Вот тогда хлопцы ведьмаку и прогнали, пусть ей очи повылазят…
— Добро или недобро, а
я к ней все равно пойду. Как только немного потеплеет, сейчас же и отправлюсь.
Ты меня, конечно, проводишь?
— Здравствуй, бабка! — сказал
я как можно приветливее. —
Тебя уж не Мануйлихой ли зовут?
— Да вот, бабушка, заблудился
я. Может, у
тебя молоко найдется?
Я разбирал только отдельные слова, не имевшие между собой никакой связи: «Вот
тебе и бабушка Мануйлиха…
— Ну, ну, пойдем, что ли, пойдем, — прошамкала она, с трудом подымаясь с полу. — Никому
я не ворожу теперь, касатик… Забыла… Стара стала, глаза не видят. Только для
тебя разве.
— Ну иди, иди теперь, соколик, — тревожно засуетилась старуха, отстраняя
меня рукой от стола. — Нечего
тебе по чужим хатам околачиваться. Иди, куда шел…
— Вот барин зашел… Пытает дорогу, — пояснила старуха. — Ну, батюшка, — с решительным видом обернулась она ко
мне, — будет
тебе прохлаждаться. Напился водицы, поговорил, да пора и честь знать. Мы
тебе не компания…
— Это у
тебя все ручные птицы? — спросил
я, догоняя девушку.
— О!
Ты, пожалуйста, не тревожься.
Я не урядник, не писарь, не акцизный, словом —
я никакое начальство.
— Даю
тебе честное слово. Ей-богу,
я самый посторонний человек. Просто приехал сюда погостить на несколько месяцев, а там и уеду. Если хочешь,
я даже никому не скажу, что был здесь и видел вас.
Ты мне веришь?
— Да
я и сам не знаю, как
тебе сказать… Слышать-то
я слышал, положим, и даже хотел когда-нибудь забрести к вам, а сегодня зашел случайно — заблудился… Ну, а теперь скажи, чего вы людей боитесь? Что они вам злого делают?
— А
тебя не трогают? — сорвался у
меня неосторожный вопрос.
В этих насмешливых, но своеобразно гордых словах прозвучало столько грубой независимости, что
я невольно подумал: «Однако недаром
ты выросла среди полесского бора, — с
тобой и впрямь опасно шутить».
— Постой, постой! — крикнул
я. — Как
тебя зовут-то? Уж будем знакомы как следует.
— А ведь
ты не знаешь, Ярмола, где
я был сегодня? — сказал
я, заранее представляя себе удивление полесовщика.
— Здравствуй, бабуся! — сказал
я громким, бодрым голосом. — Не узнаешь, должно быть,
меня? Помнишь,
я в прошлом месяце заходил про дорогу спрашивать?
Ты мне еще гадала?
— Какая же
ты сердитая, бабуся… Чуть гости на порог, а
ты сейчас и бранишься. А
я было
тебе гостинцу принес, — сказал
я, доставая из сумки свои свертки.
— Никаких
мне твоих гостинцев не нужно, — проворчала она, ожесточенно разгребая кочергой уголья. — Знаем мы тоже гостей этих. Сперва без мыла в душу лезут, а потом… Что у
тебя в кулечке-то? — вдруг обернулась она ко
мне.
— Известно чего, — начальства боится. Урядник приедет, так навсегда грозит: «
Я, говорит,
тебя во всякое время могу упрятать.
Ты знаешь, говорит, что вашему брату за чародейство полагается? Ссылка в каторжную работу, без сроку, на Соколиный остров». Как вы думаете, врет он это или нет?
— Может быть,
ты и
мне кинешь карты?
— Почему же
ты не хочешь? Ну, не теперь, так когда-нибудь после…
Мне почему-то кажется, что
ты мне правду скажешь.
— Ну, если не хочешь
мне погадать, так расскажи, что у
тебя тогда вышло? — попросил
я.
— Так
ты говоришь — большая трефовая любовь? — пошутил
я.
— Послушай, Олеся, а не могли ли
тебя карты обмануть? Зачем же
я буду трефовой даме столько неприятностей делать? Человек
я тихий, скромный, а
ты столько страхов про
меня наговорила.
А он шутя спрашивает: «
Ты мне скажи, бабка, какой
я смертью умру?» А сам смеется.
— Послушай, Олеся, — начал
я, —
мне очень хочется спросить
тебя кое о чем, да
я боюсь, что
ты рассердишься… Скажи
мне, правду ли говорят, что твоя бабка… как бы это выразиться?..
— Нет… Не колдунья… — замялся
я. — Ну да, если хочешь — колдунья… Конечно, ведь мало ли что болтают. Почему ей просто-напросто не знать каких-нибудь трав, средств, заговоров?.. Впрочем, если
тебе это неприятно, то можешь не отвечать.
— Олеся, голубушка… Если бы
ты знала, как
мне это интересно… Неужели
ты мне ничего не покажешь?
— Что
ты хочешь делать? — спросил
я, чувствуя, как во
мне шевельнулось подленькое опасение.
— Как
ты это сделала? — с удивлением спросил
я, отряхиваясь от приставших к моей одежде веточек и сухих травинок. — Это не секрет?
— Ну полно, полно, Олеся… Будет, — сказал
я с деланным смехом. —
Мне гораздо больше нравится, когда
ты улыбаешься, тогда у
тебя такое милое, детское лицо.
— Знаешь, что
меня удивляет в
тебе, Олеся? Вот
ты выросла в лесу, никого не видавши… Читать
ты, конечно, тоже много не могла.
— Ну, тем более… А между тем
ты так хорошо говоришь, не хуже настоящей барышни. Скажи
мне, откуда у
тебя это? Понимаешь, о чем
я спрашиваю?
Я не сумею
тебе этого рассказать…
— Олеся… Милая… Поверь
мне, что
ты сама себя обманываешь… Ведь это дико, это смешно, что
ты говоришь.
— Олеся, зачем
ты говоришь
мне неправду? Это нехорошо с твоей стороны… А
я было думал, что мы с
тобой совсем друзьями стали.
— Чего
ты фордыбачишься, дурочка!
Тебе дело говорят, а
ты нос дерешь. Точно умнее
тебя и на свете-то нет никого. Позвольте, господин,
я вам всю эту историю расскажу по порядку, — повернулась она в мою сторону.
Если, говорит,
я в следующий раз приеду и застану
тебя здесь, так и знай, не миновать
тебе этапного порядка.
— Почему же он раньше позволял
тебе жить, а только теперь надумался? — спросил
я.
— Да вот поди ж
ты… Брехал он что-то такое, да
я, признаться, не поняла. Видишь, какое дело: хибарка эта, вот в которой мы живем, не наша, а помещичья… Ведь мы раньше с Олесей на селе жили, а потом…
— Давала, родной, давала. Не бере-ет! Вот история… Четвертной билет давала, не берет… Куд-да
тебе! Так на
меня вызверился, что
я уж не знала, где стою. Заладил в одну душу: «Вон да вон!» Что ж мы теперь делать будем, сироты мы несчастные! Батюшка родимый, хотя бы
ты нам чем помог, усовестил бы его, утробу ненасытную. Век бы, кажется, была
тебе благодарна.
— Бабушка не хочет, чтобы
ты ходила со
мной гулять? Да?
— Значит, и раньше, еще до моей болезни,
ты тоже могла, но только не хотела оставаться со
мною один на один… Ах, Олеся, если бы
ты знала, какую
ты причинила
мне боль…
Я так ждал, так ждал каждый вечер, что
ты опять пойдешь со
мною… А
ты, бывало, всегда такая невнимательная, скучная, сердитая… О, как
ты меня мучила, Олеся!..
— Нет,
я ведь не в укор
тебе говорю, — так, к слову пришлось… Теперь
я понимаю, почему это было… А ведь сначала — право, даже смешно и вспомнить —
я подумал, что
ты обиделась на
меня из-за урядника. И эта мысль
меня сильно огорчала.
Мне казалось, что
ты меня таким далеким, чужим человеком считаешь, что даже простую дружескую услугу
тебе от
меня трудно принять… Очень
мне это было горько…
Я ведь и не подозревал, Олеся, что все это от бабушки идет…
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
«
Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен
я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю
я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Татьяна, милая Татьяна! // С
тобой теперь
я слезы лью; //
Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде //
Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, //
Ты негу жизни узнаешь, //
Ты пьешь волшебный яд желаний, //
Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь
ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед
тобой // Твой искуситель роковой.
Не
ты ль, с отрадой и любовью, // Слова надежды
мне шепнул?