Неточные совпадения
Потом я пробовал заняться лечением перебродских жителей. В моем распоряжении были: касторовое масло, карболка, борная кислота, йод. Но тут, помимо моих скудных сведений, я наткнулся на полную невозможность ставить диагнозы, потому
что признаки болезни у всех моих пациентов были всегда одни и те
же: «в сере́дине болит» и «ни есть, ни пить не можу».
— Да вы не беспокойтесь, — посоветовал мне однажды конторщик из унтеров, — сами вылечатся. Присохнет, как на собаке. Я, доложу вам, только одно лекарство употребляю — нашатырь. Приходит ко мне мужик. «
Что тебе?» — «Я, говорит, больной»… Сейчас
же ему под нос склянку нашатырного спирту. «Нюхай!» Нюхает… «Нюхай еще… сильнее!..» Нюхает… «
Что, легче?» — «Як будто полегшало…» — «Ну, так и ступай с Богом».
И начинало мне представляться,
что годы и десятки лет будет тянуться этот ненастный вечер, будет тянуться вплоть до моей смерти, и так
же будет реветь за окнами ветер, так
же тускло будет гореть лампа под убогим зеленым абажуром, так
же тревожно буду ходить я взад и вперед по моей комнате, так
же будет сидеть около печки молчаливый, сосредоточенный Ярмола — странное, чуждое мне существо, равнодушное ко всему на свете: и к тому,
что у него дома в семье есть нечего, и к бушеванию ветра, и к моей неопределенной, разъедающей тоске.
Вдруг далеко, в самой чаще, раздался лай Рябчика — характерный лай собаки, идущей за зверем: тоненький, заливчатый и нервный, почти переходящий в визг. Тотчас
же услышал я и голос Ярмолы, кричавшего с ожесточением вслед собаке: «У — бый! У — бый!», первый слог — протяжным резким фальцетом, а второй — отрывистой басовой нотой (я только много времени спустя дознался,
что этот охотничий полесский крик происходит от глагола «убивать»).
—
Чего мне бояться? Ничего я не боюсь. — И в ее голосе опять послышалась уверенность в своей силе. — А только не люблю я этого. Зачем бить пташек или вот зайцев тоже? Никому они худого не делают, а жить им хочется так
же, как и нам с вами. Я их люблю: они маленькие, глупые такие… Ну, однако, до свидания, — заторопилась она. — Не знаю, как величать-то вас по имени… Боюсь, бабка браниться станет.
— А почему
же мне не узнать? Слышу,
что вы голоса не подаете, ну я и вернулся на ваш след… Эх, паны-ыч! — прибавил он с укоризненной досадой. — Не следовает вам такими делами заниматься… Грех!..
— Почему
же ты не хочешь? Ну, не теперь, так когда-нибудь после… Мне почему-то кажется,
что ты мне правду скажешь.
Трофим, мельник, в позапрошлом году у себя на млине удавился, а я его только за два дня перед тем видела и тогда
же сказала бабушке: «Вот посмотри, бабуся,
что Трофим на днях дурной смертью умрет».
— Отчего
же ты ему не сказала,
что его беда ждет?
— Нет, отчего
же, — отозвалась она просто, —
что ж тут неприятного? Да она, правда, колдунья. Но только теперь она стала стара и уж не может делать того,
что делала раньше.
— А вот сейчас… Ведь вы
же сказали,
что не будете бояться!
Но, если не ошибаюсь, этот своеобразный фокус состоит в том,
что она, идя за мною следом шаг за шагом, нога в ногу, и неотступно глядя на меня, в то
же время старается подражать каждому, самому малейшему моему движению, так сказать, отождествляет себя со мною.
И я был очень удивлен, узнав,
что французские колдуньи из простонародья прибегали в подобных случаях совершенно к той
же сноровке, какую пускала в ход хорошенькая полесская ведьма.
— Не знаю… Да она об этом и не любит говорить. Если
же когда и скажет
что, то всегда просит забыть и не вспоминать больше… Ну, однако, мне пора, — заторопилась Олеся, — бабушка будет сердиться. До свидания… Простите, имени вашего не знаю.
— Нет, нет… Вы этого не можете понять, а я это чувствую… Вот здесь, — она крепко притиснула руку к груди, — в душе чувствую. Весь наш род проклят во веки веков. Да вы посудите сами: кто
же нам помогает, как не он? Разве может простой человек сделать то,
что я могу? Вся наша сила от него идет.
— Говорю,
что врядник приехал, — повторил Ярмола тем
же враждебным тоном, который он вообще принял со мною за последние дни. — Сейчас я видел его на плотине. Сюда едет.
— Эх!
Что вы со мной делаете! — воскликнул в комическом отчаянии урядник. — Кто
же у меня лошадь-то примет?
— Как
чего? — заволновался я. — Вникните
же, пожалуйста, в их положение. Живут две бедные, беззащитные женщины…
Все это требовало разъяснений, а Олеся упорно избегала всякого благоприятного случая для откровенного разговора. Наши вечерние прогулки прекратились. Напрасно каждый день, собираясь уходить, я бросал на Олесю красноречивые, умоляющие взгляды, — она делала вид,
что не понимает их значения. Присутствие
же старухи, несмотря на ее глухоту, беспокоило меня.
—
Что с вами случилось? Вы были больны? Ох, как
же вы исхудали, бедный мой.
— Ах, зачем я не знала,
что вы захворали! — воскликнула она с нетерпеливым сожалением. — Я бы в один день вас на ноги поставила… Ну, как
же им можно довериться, когда они ничего, ни-че-го не понимают? Почему вы за мной не послали?
— А ты куда
же, Олеся? — спросила вдруг Мануйлиха, видя,
что ее внучка поспешно набросила на голову большой серый шерстяной платок.
Я поглядел на нее сбоку, так
что мне стал виден чистый, нежный профиль ее слегка наклоненной головы. Только теперь я заметил,
что и сама Олеся похудела за это время и вокруг ее глаз легли голубоватые тени. Почувствовав мой взгляд, Олеся вскинула на меня глаза, но тотчас
же опустила их и отвернулась с застенчивой улыбкой.
— Это правда, Олеся. Это и со мной так было, — сказал я, прикасаясь губами к ее виску. — Я до тех пор не знал,
что люблю тебя, покамест не расстался с тобой. Недаром, видно, кто-то сказал,
что разлука для любви то
же,
что ветер для огня: маленькую любовь она тушит, а большую раздувает еще сильней.
Но
чем ближе подходило время моего отъезда, тем больший ужас одиночества и большая тоска овладевали мною. Решение жениться с каждым днем крепло в моей душе, и под конец я уже перестал видеть в нем дерзкий вызов обществу. «Женятся
же хорошие и ученые люди на швейках, на горничных, — утешал я себя, — и живут прекрасно и до конца дней своих благословляют судьбу, толкнувшую их на это решение. Не буду
же я несчастнее других, в самом деле?»
— Олеся, ты теперь обо мне дурно подумала, — сказал я с упреком. — Стыдно тебе! Неужели и ты думаешь,
что я могу уехать, бросив тебя? Нет, моя дорогая. Я потому и начал этот разговор,
что хочу сегодня
же пойти к твоей бабушке и сказать ей,
что ты будешь моей женой.
— Ты думаешь,
что Бог не примет тебя? — продолжал я с возрастающей горячностью. —
Что у него не хватит для тебя милосердия? У того, который, повелевая миллионами ангелов, сошел, однако, на землю и принял ужасную, позорную смерть для избавления всех людей? У того, кто не погнушался раскаянием самой последней женщины и обещал разбойнику-убийце,
что он сегодня
же будет с ним в раю?..
—
Что вы говорите! — закричал я неистовым голосом. — Да перестаньте
же ржать, черт вас подери! Про какую ведьму вы говорите?
Эта угроза, как мне потом передавала та
же очевидица события, была произнесена с такой страстной ненавистью, таким решительным, пророческим тоном,
что на мгновение вся толпа как будто бы оцепенела, но только на мгновение, потому
что тотчас
же раздался новый взрыв брани.
Невозможно описать того состояния, в котором я находился в продолжение моей бешеной скачки. Минутами я совсем забывал, куда и зачем еду: оставалось только смутное сознание,
что совершилось что-то непоправимое, нелепое и ужасное, — сознание, похожее на тяжелую беспричинную тревогу, овладевающую иногда в лихорадочном кошмаре человеком. И в то
же время — как это странно! — у меня в голове не переставал дрожать, в такт с лошадиным топотом, гнусавый, разбитый голос слепого лирника...
— Нет, мой дорогой, ничего я не боюсь, если понадобится. Только зачем
же людей в грех вводить? Ты, может быть, не знаешь… Ведь я там… в Переброде… погрозилась со зла да со стыда… А теперь чуть
что случится, сейчас на нас скажут: скот ли начнет падать, или хата у кого загорится, — все мы будем виноваты. Бабушка, — обратилась она к Мануйлихе, возвышая голос, — правду ведь я говорю?
— Так и знай
же, мой дорогой,
что никогда ты обо мне не вспомнишь дурно или со злом, — сказала она так убедительно, точно читала у меня в глазах будущее. — Как расстанемся мы с тобой, тяжело тебе в первое время будет, ох как тяжело… Плакать будешь, места себе не найдешь нигде. А потом все пройдет, все изгладится. И уж без горя ты будешь обо мне думать, а легко и радостно.
Но со мной случилась очень странная вещь: мне показалось,
что я только на минутку закрыл глаза; когда
же я раскрыл их, то сквозь щели ставен уже тянулись длинные яркие лучи солнца, в которых кружились бесчисленные золотые пылинки.
Неточные совпадения
Мои богини!
что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те
же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то
же,
что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь
же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
— Разумеется, я это очень понимаю. Экой дурак старик! Ведь придет
же в восемьдесят лет этакая дурь в голову! Да
что, он с виду как? бодр? держится еще на ногах?
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому
что уже начало было сделано, и оба почти в одно и то
же время изъявили удовольствие,
что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив рукой свои черные густые волосы.