Неточные совпадения
Но… или перебродские крестьяне отличались какой-то особенной, упорной несообщительностью, или я
не умел взяться за дело, — отношения мои с ними ограничивались только тем,
что, увидев меня, они еще издали снимали шапки, а поравнявшись со мной, угрюмо произносили: «Гай буг»,
что должно было обозначать: «Помогай Бог».
Потом я пробовал заняться лечением перебродских жителей. В моем распоряжении были: касторовое масло, карболка, борная кислота, йод. Но тут, помимо моих скудных сведений, я наткнулся на полную невозможность ставить диагнозы, потому
что признаки болезни у всех моих пациентов были всегда одни и те же: «в сере́дине болит» и «ни есть, ни пить
не можу».
Приходит, например, ко мне старая баба. Вытерев со смущенным видом нос указательным пальцем правой руки, она достает из-за пазухи пару яиц, причем на секунду я вижу ее коричневую кожу, и кладет их на стол. Затем она начинает ловить мои руки, чтобы запечатлеть на них поцелуй. Я прячу руки и убеждаю старуху: «Да полно, бабка… оставь… я
не поп… мне это
не полагается…
Что у тебя болит?»
— В сере́дине у меня болит, панычу, в самой
что ни на есть сере́дине, так
что даже ни пить, ни есть
не можу.
— Да вы
не беспокойтесь, — посоветовал мне однажды конторщик из унтеров, — сами вылечатся. Присохнет, как на собаке. Я, доложу вам, только одно лекарство употребляю — нашатырь. Приходит ко мне мужик. «
Что тебе?» — «Я, говорит, больной»… Сейчас же ему под нос склянку нашатырного спирту. «Нюхай!» Нюхает… «Нюхай еще… сильнее!..» Нюхает… «
Что, легче?» — «Як будто полегшало…» — «Ну, так и ступай с Богом».
Мне оставалась только охота. Но в конце января наступила такая погода,
что и охотиться стало невозможно. Каждый день дул страшный ветер, а за ночь на снегу образовывался твердый, льдистый слой наста, по которому заяц пробегал,
не оставляя следов. Сидя взаперти и прислушиваясь к вою ветра, я тосковал страшно. Понятно, я ухватился с жадностью за такое невинное развлечение, как обучение грамоте полесовщика Ярмолы.
— Да вот дивлюсь, как вы пишете. Вот бы мне так… Нет, нет…
не так, как вы, — смущенно заторопился он, видя,
что я улыбаюсь… — Мне бы только мое фамилие…
— Зачем это тебе? — удивился я… (Надо заметить,
что Ярмола считается самым бедным и самым ленивым мужиком во всем Переброде: жалованье и свой крестьянский заработок он пропивает; таких плохих волов, как у него, нет нигде в окрестности. По моему мнению, ему-то уж ни в каком случае
не могло понадобиться знание грамоты.) Я еще раз спросил с сомнением: — Для
чего же тебе надо уметь писать фамилию?
— А видите, какое дело, паныч, — ответил Ярмола необыкновенно мягко, — ни одного грамотного нет у нас в деревне. Когда бумагу какую нужно подписать, или в волости дело, или
что… никто
не может… Староста печать только кладет, а сам
не знает,
что в ней напечатано… То хорошо было бы для всех, если бы кто умел расписаться.
—
Что ж ты
не пишешь? Забыл?
—
Не знаю… Может, есть, — ответил Ярмола с прежним равнодушием и опять нагнулся к печке. — Старые люди говорят,
что были когда-то… Может, и неправда…
— Вреда от нее много было: ссорилась со всеми, зелье под хаты подливала, закрутки вязала в жите… Один раз просила она у нашей молодицы злот (пятнадцать копеек). Та ей говорит: «Нет у меня злота, отстань». — «Ну, добре, говорит, будешь ты помнить, как мне злотого
не дала…» И
что же вы думаете, панычу: с тех самых пор стало у молодицы дитя болеть. Болело, болело, да и совсем умерло. Вот тогда хлопцы ведьмаку и прогнали, пусть ей очи повылазят…
— Я
не знаю… Говорят люди,
что где-то около Бисова Кута она живет… Знаете — болото,
что за Ириновским шляхом. Так вот в этом болоте она и сидит, трясьця ее матери.
— Я?! — воскликнул он с негодованием. — А и ни за
что! Пусть оно там Бог ведает
что, а я
не пойду.
Он хотя и
не высказывал никогда своих чувств, но, кажется, сильно ко мне привязался, привязался за нашу общую страсть к охоте, за мое простое обращение, за помощь, которую я изредка оказывал его вечно голодающей семье, а главным образом за то,
что я один на всем свете
не корил его пьянством,
чего Ярмола терпеть
не мог.
Я видел,
что Ярмоле
не терпится скорее пойти в лес, но он скрывает это страстное желание охотника под напускным равнодушием. Действительно, в передней уже стояла его одностволка, от которой
не ушел еще ни один бекас, несмотря на то,
что вблизи дула она была украшена несколькими оловянными заплатами, наложенными в тех местах, где ржавчина и пороховые газы проели железо.
Мне казалось, судя по направлению лая,
что собака гонит влево от меня, и я торопливо побежал через полянку, чтобы перехватить зверя. Но
не успел я сделать и двадцати шагов, как огромный серый заяц выскочил из-за пня и, как будто бы
не торопясь, заложив назад длинные уши, высокими, редкими прыжками перебежал через дорогу и скрылся в молодняке. Следом за ним стремительно вылетел Рябчик. Увидев меня, он слабо махнул хвостом, торопливо куснул несколько раз зубами снег и опять погнал зайца.
—
Что же вы, паныч,
не стали ему на дороге? — крикнул он и укоризненно зачмокал языком.
Но вскоре я убедился,
что во время моего бега, огибая кусты и пни и совсем
не думая о дороге, я заблудился.
— Прежде, может, и Мануйлихой звали добрые люди… А теперь зовут зовуткой, а величают уткой. Тебе
что надо-то? — спросила она недружелюбно и
не прекращая своего однообразного занятия.
Эти обороты речи сразу убедили меня,
что старуха действительно пришлая в этом крае; здесь
не любят и
не понимают хлесткой, уснащенной редкими словцами речи, которой так охотно щеголяет краснобай-северянин.
Вода отзывала болотной ржавчиной. Поблагодарив старуху (на
что она
не обратила ни малейшего внимания), я спросил ее, как мне выйти на шлях.
— Ну, ну, пойдем,
что ли, пойдем, — прошамкала она, с трудом подымаясь с полу. — Никому я
не ворожу теперь, касатик… Забыла… Стара стала, глаза
не видят. Только для тебя разве.
—
Чего же нам бояться? Волки сюда
не заходят.
— Да разве волки одни… Снегом вас занести может, пожар может случиться… И мало ли
что еще. Вы здесь одни, вам и помочь никто
не успеет.
— Даю тебе честное слово. Ей-богу, я самый посторонний человек. Просто приехал сюда погостить на несколько месяцев, а там и уеду. Если хочешь, я даже никому
не скажу,
что был здесь и видел вас. Ты мне веришь?
— Да я и сам
не знаю, как тебе сказать… Слышать-то я слышал, положим, и даже хотел когда-нибудь забрести к вам, а сегодня зашел случайно — заблудился… Ну, а теперь скажи,
чего вы людей боитесь?
Что они вам злого делают?
—
Чего мне бояться? Ничего я
не боюсь. — И в ее голосе опять послышалась уверенность в своей силе. — А только
не люблю я этого. Зачем бить пташек или вот зайцев тоже? Никому они худого
не делают, а жить им хочется так же, как и нам с вами. Я их люблю: они маленькие, глупые такие… Ну, однако, до свидания, — заторопилась она. —
Не знаю, как величать-то вас по имени… Боюсь, бабка браниться станет.
— А почему же мне
не узнать? Слышу,
что вы голоса
не подаете, ну я и вернулся на ваш след… Эх, паны-ыч! — прибавил он с укоризненной досадой. —
Не следовает вам такими делами заниматься… Грех!..
— Ничего
не помню, батюшка, — зашамкала старуха, недовольно тряся головой, — ничего
не помню. И
что ты у нас позабыл, — никак
не пойму.
Что мы тебе за компания? Мы люди простые, серые… Нечего тебе у нас делать. Лес велик, есть место, где разойтись… так-то…
Ошеломленный нелюбезным приемом, я совсем потерялся и очутился в том глупом положении, когда
не знаешь,
что делать: обратить ли грубость в шутку, или самому рассердиться, или, наконец,
не сказав ни слова, повернуться и уйти назад. Невольно я повернулся с беспомощным выражением к Олесе. Она чуть-чуть улыбнулась с оттенком незлой насмешки, встала из-за прялки и подошла к старухе.
— Никаких мне твоих гостинцев
не нужно, — проворчала она, ожесточенно разгребая кочергой уголья. — Знаем мы тоже гостей этих. Сперва без мыла в душу лезут, а потом…
Что у тебя в кулечке-то? — вдруг обернулась она ко мне.
— А вот вы мне тогда
не сказали,
что вам бабка гадала, — произнесла Олеся. И, видя,
что я опасливо обернулся назад, она прибавила: — Ничего, ничего, она немного на ухо туга,
не услышит. Она только мой голос хорошо разбирает.
— Ничего интересного
не было. Я теперь и
не помню.
Что обыкновенно говорят: дальняя дорога, трефовый интерес… Я и позабыл даже.
— Почему же ты
не хочешь? Ну,
не теперь, так когда-нибудь после… Мне почему-то кажется,
что ты мне правду скажешь.
Я хотел ответить Олесе какой-нибудь шуткой и
не мог: слишком много искреннего убеждения было в ее словах, так
что даже, когда она, упомянув про судьбу, со страшной боязнью оглянулась на дверь, я невольно повторил это движение.
— Ну, если
не хочешь мне погадать, так расскажи,
что у тебя тогда вышло? — попросил я.
Но я продолжал настаивать. Я
не мог разобрать: был ли ее отказ и темные намеки на судьбу наигранным приемом гадалки, или она действительно сама верила в то, о
чем говорила, но мне стало как-то
не по себе, почти жутко.
Никого вы сердцем
не полюбите, потому
что сердце у вас холодное, ленивое, а тем, которые вас будут любить, вы много горя принесете.
Я
не знаю, уж когда именно, — карты говорят,
что очень скоро…
— Да уж боюсь даже говорить дальше. Падает вам большая любовь со стороны какой-то трефовой дамы. Вот только
не могу догадаться, замужняя она или девушка, а знаю,
что с темными волосами…
— Ну, хорошо,
не буду,
не буду.
Что же дальше?
— Дальше… Ох! Нехорошо выходит этой трефовой даме, хуже смерти. Позор она через вас большой примет, такой,
что во всю жизнь забыть нельзя, печаль долгая ей выходит… А вам в ее планете ничего дурного
не выходит.
— Отчего же ты ему
не сказала,
что его беда ждет?
— А зачем говорить? — возразила Олеся. —
Что у судьбы положено, разве от этого убежишь? Только бы понапрасну человек свои последние дни тревожился… Да мне и самой гадко,
что я так вижу, сама себе я противна делаюсь… Только
что ж? Это ведь у меня от судьбы. Бабка моя, когда помоложе была, тоже смерть узнавала, и моя мать тоже, и бабкина мать — это
не от нас… это в нашей крови так.
За ужином я
не переставал наблюдать за обеими женщинами, потому
что, по моему глубокому убеждению, которое я и до сих пор сохраняю, нигде человек
не высказывается так ясно, как во время еды.
— Нет…
Не колдунья… — замялся я. — Ну да, если хочешь — колдунья… Конечно, ведь мало ли
что болтают. Почему ей просто-напросто
не знать каких-нибудь трав, средств, заговоров?.. Впрочем, если тебе это неприятно, то можешь
не отвечать.
— Нет, отчего же, — отозвалась она просто, —
что ж тут неприятного? Да она, правда, колдунья. Но только теперь она стала стара и уж
не может делать того,
что делала раньше.
— Знаешь
что, Олеся?.. Ты меня извини, а я ведь этому всему
не верю. Ну, будь со мною откровенна, я тебя никому
не выдам: ведь все это одно притворство, чтобы только людей морочить?
—
Что бы вам такое показать? — задумалась она. — Ну хоть разве это вот: идите впереди меня по дороге… Только, смотрите,
не оборачивайтесь назад.