Неточные совпадения
— А я знаю? — отвечает она также вопросом. —
Так и печет
и печет. Ни пить, ни есть
не можу.
— Да вы
не беспокойтесь, — посоветовал мне однажды конторщик из унтеров, — сами вылечатся. Присохнет, как на собаке. Я, доложу вам, только одно лекарство употребляю — нашатырь. Приходит ко мне мужик. «Что тебе?» — «Я, говорит, больной»… Сейчас же ему под нос склянку нашатырного спирту. «Нюхай!» Нюхает… «Нюхай еще… сильнее!..» Нюхает… «Что, легче?» — «Як будто полегшало…» — «Ну,
так и ступай с Богом».
К тому же мне претило это целование рук (а иные
так прямо падали в ноги
и изо всех сил стремились облобызать мои сапоги). Здесь сказывалось вовсе
не движение признательного сердца, а просто омерзительная привычка, привитая веками рабства
и насилия.
И я только удивлялся тому же самому конторщику из унтеров
и уряднику, глядя, с какой невозмутимой важностью суют они в губы мужикам свои огромные красные лапы…
Мне оставалась только охота. Но в конце января наступила
такая погода, что
и охотиться стало невозможно. Каждый день дул страшный ветер, а за ночь на снегу образовывался твердый, льдистый слой наста, по которому заяц пробегал,
не оставляя следов. Сидя взаперти
и прислушиваясь к вою ветра, я тосковал страшно. Понятно, я ухватился с жадностью за
такое невинное развлечение, как обучение грамоте полесовщика Ярмолы.
— Зачем это тебе? — удивился я… (Надо заметить, что Ярмола считается самым бедным
и самым ленивым мужиком во всем Переброде: жалованье
и свой крестьянский заработок он пропивает;
таких плохих волов, как у него, нет нигде в окрестности. По моему мнению, ему-то уж ни в каком случае
не могло понадобиться знание грамоты.) Я еще раз спросил с сомнением: — Для чего же тебе надо уметь писать фамилию?
— Я
не знаю… Говорят люди, что где-то около Бисова Кута она живет… Знаете — болото, что за Ириновским шляхом.
Так вот в этом болоте она
и сидит, трясьця ее матери.
—
И верно, батюшка: совсем неласковая. Разносолов для вас
не держим. Устал — посиди, никто тебя из хаты
не гонит. Знаешь, как в пословице говорится: «Приходите к нам на завалинке посидеть, у нашего праздника звона послушать, а обедать к вам мы
и сами догадаемся». Так-то вот…
Эти обороты речи сразу убедили меня, что старуха действительно пришлая в этом крае; здесь
не любят
и не понимают хлесткой, уснащенной редкими словцами речи, которой
так охотно щеголяет краснобай-северянин.
— Большой интерес тебе выходит через дальнюю дорогу, — начала она привычной скороговоркой. — Встреча с бубновой дамой
и какой-то приятный разговор в важном доме. Вскорости получишь неожиданное известие от трефового короля. Падают тебе какие-то хлопоты, а потом опять падают какие-то небольшие деньги. Будешь в большой компании, пьян будешь…
Не так чтобы очень сильно, а все-таки выходит тебе выпивка. Жизнь твоя будет долгая. Если в шестьдесят семь лет
не умрешь, то…
В ней
не было ничего похожего на местных «дивчат», лица которых под уродливыми повязками, прикрывающими сверху лоб, а снизу рот
и подбородок, носят
такое однообразное, испуганное выражение.
—
Не трогают… Один раз сунулся ко мне землемер какой-то… Поласкаться ему, видишь, захотелось…
Так, должно быть,
и до сих пор
не забыл, как я его приласкала.
— Чего мне бояться? Ничего я
не боюсь. —
И в ее голосе опять послышалась уверенность в своей силе. — А только
не люблю я этого. Зачем бить пташек или вот зайцев тоже? Никому они худого
не делают, а жить им хочется
так же, как
и нам с вами. Я их люблю: они маленькие, глупые
такие… Ну, однако, до свидания, — заторопилась она. —
Не знаю, как величать-то вас по имени… Боюсь, бабка браниться станет.
— А почему же мне
не узнать? Слышу, что вы голоса
не подаете, ну я
и вернулся на ваш след… Эх, паны-ыч! — прибавил он с укоризненной досадой. —
Не следовает вам
такими делами заниматься… Грех!..
— Как сказать, вернее будет, что
не верю, а все-таки почем знать? Говорят, бывают случаи… Даже в умных книгах об них напечатано. А вот тому, что твоя бабка говорила,
так совсем
не верю.
Так и любая баба деревенская сумеет поворожить.
Я хотел ответить Олесе какой-нибудь шуткой
и не мог: слишком много искреннего убеждения было в ее словах,
так что даже, когда она, упомянув про судьбу, со страшной боязнью оглянулась на дверь, я невольно повторил это движение.
Никогда вы
не женитесь,
так холостым
и умрете.
— Ну, уж этого я
не знаю. Да
и вышло-то
так, что
не вы это сделаете, —
не нарочно, значит, а только через вас вся эта беда стрясется… Вот когда мои слова сбудутся, вы меня тогда вспомните.
Я как поглядела на него,
так и пошевельнуться
не могу: вижу, сидит Яков, а лицо у него мертвое, зеленое…
— А зачем говорить? — возразила Олеся. — Что у судьбы положено, разве от этого убежишь? Только бы понапрасну человек свои последние дни тревожился… Да мне
и самой гадко, что я
так вижу, сама себе я противна делаюсь… Только что ж? Это ведь у меня от судьбы. Бабка моя, когда помоложе была, тоже смерть узнавала,
и моя мать тоже,
и бабкина мать — это
не от нас… это в нашей крови
так.
За ужином я
не переставал наблюдать за обеими женщинами, потому что, по моему глубокому убеждению, которое я
и до сих пор сохраняю, нигде человек
не высказывается
так ясно, как во время еды.
— Конечно, хочу. Только, если бы можно было,
не так уж страшно
и без кровопролития, пожалуйста.
Но, если
не ошибаюсь, этот своеобразный фокус состоит в том, что она, идя за мною следом шаг за шагом, нога в ногу,
и неотступно глядя на меня, в то же время старается подражать каждому, самому малейшему моему движению,
так сказать, отождествляет себя со мною.
— Сделаю
так, что вам страшно станет. Сидите вы, например, у себя в комнате вечером,
и вдруг на вас найдет ни с того ни с сего
такой страх, что вы задрожите
и оглянуться назад
не посмеете. Только для этого мне нужно знать, где вы живете,
и раньше видеть вашу комнату.
— О нет, нет… Я буду в лесу в это время, никуда из хаты
не выйду… Но я буду сидеть
и все думать, что вот я иду по улице, вхожу в ваш дом, отворяю двери, вхожу в вашу комнату… Вы сидите где-нибудь… ну хоть у стола… я подкрадываюсь к вам сзади тихонько… вы меня
не слышите… я хватаю вас за плечо руками
и начинаю давить… все крепче, крепче, крепче… а сама гляжу на вас… вот
так — смотрите…
— Да, понимаю. Это все от бабушки… Вы
не глядите, что она
такая с виду. У! Какая она умная! Вот, может быть, она
и при вас разговорится, когда побольше привыкнет… Она все знает, ну просто все на свете, про что ни спросишь. Правда, постарела она теперь.
— Иван Тимофеевич? Ну, вот
и отлично.
Так до свиданья, Иван Тимофеевич!
Не брезгуйте нашей хатой, заходите.
—
Так вот
такие высокие дома.
И сверху донизу набиты людьми. Живут эти люди в маленьких конурах, точно птицы в клетках, человек по десяти в каждой,
так что всем
и воздуху-то
не хватает. А другие внизу живут, под самой землей, в сырости
и холоде; случается, что солнца у себя в комнате круглый год
не видят.
— Ну, уж я б ни за что
не променяла своего леса на ваш город, — сказала Олеся, покачав головой. — Я
и в Степань-то приду на базар,
так мне противно сделается. Толкаются, шумят, бранятся…
И такая меня тоска возьмет за лесом, —
так бы бросила все
и без оглядки побежала… Бог с ним, с городом вашим,
не стала бы я там жить никогда.
— Это ты теперь только
так говоришь, Олеся. Почти все девушки то же самое говорят
и все же замуж выходят. Подожди немного: встретишься с кем-нибудь, полюбишь — тогда
не только в город, а на край света с ним пойдешь.
Я
не знаю
и не могу сказать, обладала ли Олеся
и половиной тех секретов, о которых говорила с
такой наивной верой, но то, чему я сам бывал нередко свидетелем, вселило в меня непоколебимое убеждение, что Олесе были доступны те бессознательные, инстинктивные, туманные, добытые случайным опытом, странные знания, которые, опередив точную науку на целые столетия, живут, перемешавшись со смешными
и дикими поверьями, в темной, замкнутой народной массе, передаваясь как величайшая тайна из поколения в поколение.
Если, говорит, я в следующий раз приеду
и застану тебя здесь,
так и знай,
не миновать тебе этапного порядка.
Старки у меня действительно оказалось несколько бутылок, хотя
и не такой древней, как я хвастался, но я рассчитывал, что сила внушения прибавит ей несколько десятков лет…
— Ну уж там бутон или
не бутон — это дело девятое. Но почему, скажите, вам
и не принять в них участия? Будто бы вам уж
так к спеху требуется их выселить? Ну хоть подождите немного, покамест я сам у помещика похлопочу. Чем вы рискуете, если подождете с месяц?
В ее обращении со мной
не осталось
и следа прежней доверчивой
и наивной ласки, прежнего оживления, в котором
так мило смешивалось кокетство красивой девушки с резвой ребяческой шаловливостью.
Но
и эта догадка
не удовлетворяла меня: откуда в самом деле могла явиться у простой, выросшей среди леса девушки
такая чрезмерная щепетильная гордость?
Нервы мои еще
не оправились,
и каждый раз, вызывая в памяти лицо
и голос Олеси, я чувствовал
такое нежное умиление, что мне хотелось плакать.
— Значит,
и раньше, еще до моей болезни, ты тоже могла, но только
не хотела оставаться со мною один на один… Ах, Олеся, если бы ты знала, какую ты причинила мне боль… Я
так ждал,
так ждал каждый вечер, что ты опять пойдешь со мною… А ты, бывало, всегда
такая невнимательная, скучная, сердитая… О, как ты меня мучила, Олеся!..
— Нет, я ведь
не в укор тебе говорю, —
так, к слову пришлось… Теперь я понимаю, почему это было… А ведь сначала — право, даже смешно
и вспомнить — я подумал, что ты обиделась на меня из-за урядника.
И эта мысль меня сильно огорчала. Мне казалось, что ты меня
таким далеким, чужим человеком считаешь, что даже простую дружескую услугу тебе от меня трудно принять… Очень мне это было горько… Я ведь
и не подозревал, Олеся, что все это от бабушки идет…
— Это правда, Олеся. Это
и со мной
так было, — сказал я, прикасаясь губами к ее виску. — Я до тех пор
не знал, что люблю тебя, покамест
не расстался с тобой. Недаром, видно, кто-то сказал, что разлука для любви то же, что ветер для огня: маленькую любовь она тушит, а большую раздувает еще сильней.
Каждый день я все с бо́льшим удивлением находил, что Олеся — эта выросшая среди леса,
не умеющая даже читать девушка — во многих случаях жизни проявляет чуткую деликатность
и особенный, врожденный такт. В любви — в прямом, грубом ее смысле — всегда есть ужасные стороны, составляющие мучение
и стыд для нервных, художественных натур. Но Олеся умела избегать их с
такой наивной целомудренностью, что ни разу ни одно дурное сравнение, ни один циничный момент
не оскорбили нашей связи.
— Что ж…
и бабушке у нас место найдется. (Признаться, мысль о бабушке меня сильно покоробила.) А
не захочет она у нас жить,
так во всяком городе есть
такие дома… они называются богадельнями… где
таким старушкам дают
и покой,
и уход внимательный…
— Солнышко мое! — с глубокой нежностью произнесла Олеся. — Уж за одни твои слова спасибо тебе… Отогрел ты мое сердце… Но все-таки замуж я за тебя
не пойду… Лучше уж я
так пойду с тобой, если
не прогонишь… Только
не спеши, пожалуйста,
не торопи меня. Дай мне денька два, я все это хорошенько обдумаю…
И с бабушкой тоже нужно поговорить.
— Голубчик мой, — заговорила Олеся, медленно, с трудом отделяя одно слово от другого. — Хочется мне… на тебя посмотреть… да
не могу я… Всю меня изуродовали… Помнишь… тебе… мое лицо
так нравилось?.. Правда, ведь нравилось, родной?..
И я
так этому всегда радовалась… А теперь тебе противно будет… смотреть на меня… Ну, вот… я…
и не хочу…
Я, если бы
и в самом деле была больна, при смерти бы лежала,
так и то к себе доктора
не подпустила бы.
— Ты плачешь? Ты плачешь? — в голосе ее зазвучали удивление, нежность
и сострадание. — Милый мой… Да перестань же, перестань…
Не мучь себя, голубчик. Ведь мне
так хорошо возле тебя.
Не будем же плакать, пока мы вместе. Давай хоть последние дни проведем весело, чтобы нам
не так тяжело было расставаться.
— Об тебе я больше всего думаю, мой родной. Только… видишь ли…
не судьба нам вместе быть… вот что!.. Помнишь, я на тебя карты бросала? Ведь все
так и вышло, как они сказали тогда. Значит,
не хочет судьба нашего с тобой счастья… А если бы
не это, разве, ты думаешь, я чего-нибудь испугалась бы?
—
Так и знай же, мой дорогой, что никогда ты обо мне
не вспомнишь дурно или со злом, — сказала она
так убедительно, точно читала у меня в глазах будущее. — Как расстанемся мы с тобой, тяжело тебе в первое время будет, ох как тяжело… Плакать будешь, места себе
не найдешь нигде. А потом все пройдет, все изгладится.
И уж без горя ты будешь обо мне думать, а легко
и радостно.