— Как сказать, вернее будет, что не верю, а все-таки почем знать? Говорят, бывают случаи… Даже в умных книгах об них напечатано. А вот тому, что твоя бабка говорила, так
совсем не верю. Так и любая баба деревенская сумеет поворожить.
Неточные совпадения
— Вреда от нее много было: ссорилась со всеми, зелье под хаты подливала, закрутки вязала в жите… Один раз просила она у нашей молодицы злот (пятнадцать копеек). Та ей говорит: «Нет у меня злота, отстань». — «Ну, добре, говорит, будешь ты помнить, как мне злотого
не дала…» И что же вы думаете, панычу: с тех самых пор стало у молодицы дитя болеть. Болело, болело, да и
совсем умерло. Вот тогда хлопцы ведьмаку и прогнали, пусть ей очи повылазят…
— И верно, батюшка:
совсем неласковая. Разносолов для вас
не держим. Устал — посиди, никто тебя из хаты
не гонит. Знаешь, как в пословице говорится: «Приходите к нам на завалинке посидеть, у нашего праздника звона послушать, а обедать к вам мы и сами догадаемся». Так-то вот…
— Смотри, бабушка, зяблики опять за мною увязались, — воскликнула она, громко смеясь, — посмотри, какие смешные… Голодные
совсем. А у меня, как нарочно, хлеба с собой
не было.
Ошеломленный нелюбезным приемом, я
совсем потерялся и очутился в том глупом положении, когда
не знаешь, что делать: обратить ли грубость в шутку, или самому рассердиться, или, наконец,
не сказав ни слова, повернуться и уйти назад. Невольно я повернулся с беспомощным выражением к Олесе. Она чуть-чуть улыбнулась с оттенком незлой насмешки, встала из-за прялки и подошла к старухе.
— Ну ладно, уж ладно, верченая, — слабо отбивалась от нее старуха. — Вы, господин,
не обессудьте:
совсем дурочка она у меня.
Я действительно
не совсем понял ее.
Иногда, затрудняясь объяснить ей что-нибудь, слишком, по моему мнению, непонятное для ее полудикарской головы (а иной раз и самому мне
не совсем ясное), я возражал на ее жадные вопросы: «Видишь ли…
У меня в эту минуту
совсем вылетело из головы отданное мною два дня тому назад приказание уведомить меня в случае приезда урядника, и я никак
не мог сообразить, какое отношение имеет в настоящую минуту ко мне этот представитель власти.
Совсем неожиданно для меня, Олесю почти
не удивили мои слова.
Невозможно описать того состояния, в котором я находился в продолжение моей бешеной скачки. Минутами я
совсем забывал, куда и зачем еду: оставалось только смутное сознание, что совершилось что-то непоправимое, нелепое и ужасное, — сознание, похожее на тяжелую беспричинную тревогу, овладевающую иногда в лихорадочном кошмаре человеком. И в то же время — как это странно! — у меня в голове
не переставал дрожать, в такт с лошадиным топотом, гнусавый, разбитый голос слепого лирника...
Не жить нам на белом свете, изведут нас с тобой,
совсем изведут, проклятики…
— Ох, нет, нет…
не говори этого, — испуганно зашептала Олеся. — Я
не за себя, за тебя боюсь, голубчик. Нет, лучше ты уж об этом и разговора
не начинай
совсем.
— Неужели они, однако ж,
совсем не нашли, чем пробавить [Пробавить — поддержать.] жизнь? Если человеку приходит последняя крайность, тогда, делать нечего, он должен питаться тем, чем дотоле брезговал; он может питаться теми тварями, которые запрещены законом, все может тогда пойти в снедь.
Неточные совпадения
Янтарь на трубках Цареграда, // Фарфор и бронза на столе, // И, чувств изнеженных отрада, // Духи в граненом хрустале; // Гребенки, пилочки стальные, // Прямые ножницы, кривые, // И щетки тридцати родов // И для ногтей, и для зубов. // Руссо (замечу мимоходом) //
Не мог понять, как важный Грим // Смел чистить ногти перед ним, // Красноречивым сумасбродом. // Защитник вольности и прав // В сем случае
совсем неправ.
Всё успокоилось: в гостиной // Храпит тяжелый Пустяков // С своей тяжелой половиной. // Гвоздин, Буянов, Петушков // И Флянов,
не совсем здоровый, // На стульях улеглись в столовой, // А на полу мосье Трике, // В фуфайке, в старом колпаке. // Девицы в комнатах Татьяны // И Ольги все объяты сном. // Одна, печальна под окном // Озарена лучом Дианы, // Татьяна бедная
не спит // И в поле темное глядит.
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут,
совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Привычка усладила горе, //
Не отразимое ничем; // Открытие большое вскоре // Ее утешило
совсем: // Она меж делом и досугом // Открыла тайну, как супругом // Самодержавно управлять, // И всё тогда пошло на стать. // Она езжала по работам, // Солила на зиму грибы, // Вела расходы, брила лбы, // Ходила в баню по субботам, // Служанок била осердясь — // Всё это мужа
не спросясь.
Поклонник славы и свободы, // В волненье бурных дум своих, // Владимир и писал бы оды, // Да Ольга
не читала их. // Случалось ли поэтам слезным // Читать в глаза своим любезным // Свои творенья? Говорят, // Что в мире выше нет наград. // И впрямь, блажен любовник скромный, // Читающий мечты свои // Предмету песен и любви, // Красавице приятно-томной! // Блажен… хоть, может быть, она //
Совсем иным развлечена.