Неточные совпадения
— Ну
скажи, Ярмола, — «ма». Просто только
скажи — «ма», — приставал я к нему. —
Не гляди на бумагу, гляди на меня, вот так. Ну, говори — «ма»…
— Как же
не можешь? Это же ведь так легко.
Скажи просто-напросто — «ма», вот как я говорю.
— И вправду
не знаете? — оживился вдруг Ярмола. — Это я вам
скажу, — продолжал он с таинственным оттенком в голосе, — это я вам
скажу: чи ведьмака народилась, чи ведьмак веселье справляет.
— Здравствуй, бабка! —
сказал я как можно приветливее. — Тебя уж
не Мануйлихой ли зовут?
— Послушай, красавица, —
сказал я девушке. — Покажи мне, пожалуйста, дорогу на Ириновский шлях, а то из вашего болота во веки веков
не выберешься.
— Ручные, — ответила она отрывисто и даже
не взглянув на меня. — Ну вот, глядите, —
сказала она, останавливаясь у плетня. — Видите тропочку, вон, вон, между соснами-то? Видите?
— Да я и сам
не знаю, как тебе
сказать… Слышать-то я слышал, положим, и даже хотел когда-нибудь забрести к вам, а сегодня зашел случайно — заблудился… Ну, а теперь
скажи, чего вы людей боитесь? Что они вам злого делают?
Через час после меня пришел домой Ярмола. По своей обычной неохоте к праздному разговору, он ни слова
не спросил меня о том, как и где я заблудился. Он только
сказал как будто бы вскользь...
— А ведь ты
не знаешь, Ярмола, где я был сегодня? —
сказал я, заранее представляя себе удивление полесовщика.
— Здравствуй, бабуся! —
сказал я громким, бодрым голосом. —
Не узнаешь, должно быть, меня? Помнишь, я в прошлом месяце заходил про дорогу спрашивать? Ты мне еще гадала?
—
Не бойся, бабка, —
сказала она примирительно, — это
не лихой человек, он нам худого
не сделает. Милости просим садиться, — прибавила она, указывая мне на лавку в переднем углу и
не обращая более внимания на воркотню старухи.
— Как
сказать, вернее будет, что
не верю, а все-таки почем знать? Говорят, бывают случаи… Даже в умных книгах об них напечатано. А вот тому, что твоя бабка говорила, так совсем
не верю. Так и любая баба деревенская сумеет поворожить.
— Почему же ты
не хочешь? Ну,
не теперь, так когда-нибудь после… Мне почему-то кажется, что ты мне правду
скажешь.
— Нет… Лучше
не надо, —
сказала она, и ее глаза приняли умоляюще-детское выражение. — Пожалуйста,
не просите… Нехорошо вам вышло…
Не просите лучше…
— А вот сейчас… Ведь вы же
сказали, что
не будете бояться!
Но, если
не ошибаюсь, этот своеобразный фокус состоит в том, что она, идя за мною следом шаг за шагом, нога в ногу, и неотступно глядя на меня, в то же время старается подражать каждому, самому малейшему моему движению, так
сказать, отождествляет себя со мною.
— Ну, тем более… А между тем ты так хорошо говоришь,
не хуже настоящей барышни.
Скажи мне, откуда у тебя это? Понимаешь, о чем я спрашиваю?
—
Не знаю… Да она об этом и
не любит говорить. Если же когда и
скажет что, то всегда просит забыть и
не вспоминать больше… Ну, однако, мне пора, — заторопилась Олеся, — бабушка будет сердиться. До свидания… Простите, имени вашего
не знаю.
— Ну, уж я б ни за что
не променяла своего леса на ваш город, —
сказала Олеся, покачав головой. — Я и в Степань-то приду на базар, так мне противно сделается. Толкаются, шумят, бранятся… И такая меня тоска возьмет за лесом, — так бы бросила все и без оглядки побежала… Бог с ним, с городом вашим,
не стала бы я там жить никогда.
— Вот еще! —
сказала она с пренебрежением. — Никакого мне мужа
не надо.
— Нет, голубчик… Может быть, вам и
не понравится, что я
скажу, а только у нас в роду никто
не венчался: и мать и бабка без этого прожили… Нам в церковь и заходить-то нельзя…
Я
не знаю и
не могу
сказать, обладала ли Олеся и половиной тех секретов, о которых говорила с такой наивной верой, но то, чему я сам бывал нередко свидетелем, вселило в меня непоколебимое убеждение, что Олесе были доступны те бессознательные, инстинктивные, туманные, добытые случайным опытом, странные знания, которые, опередив точную науку на целые столетия, живут, перемешавшись со смешными и дикими поверьями, в темной, замкнутой народной массе, передаваясь как величайшая тайна из поколения в поколение.
Я в неопределенных выражениях обещал похлопотать, хотя, по правде
сказать, надежды было мало. Если уж наш урядник отказывался «взять», значит, дело было слишком серьезное. В этот вечер Олеся простилась со мной холодно и, против обыкновения,
не пошла меня провожать. Я видел, что самолюбивая девушка сердится на меня за мое вмешательство и немного стыдится бабушкиной плаксивости.
— Ведь вот вы какой, право, — с упреком
сказал урядник. — Разве
не знаете, что служба прежде всего?.. А они с чем, эти бутылочки-то? Сливянка?
— Ну уж там бутон или
не бутон — это дело девятое. Но почему,
скажите, вам и
не принять в них участия? Будто бы вам уж так к спеху требуется их выселить? Ну хоть подождите немного, покамест я сам у помещика похлопочу. Чем вы рискуете, если подождете с месяц?
— У черкесов есть очень милый обычай дарить гостю все, что он похвалит, —
сказал я любезно. — Мы с вами хотя и
не черкесы, Евпсихий Африканович, но я прошу вас принять от меня эту вещь на память.
—
Не бойся, мой миленький, —
сказала она с непередаваемым выражением нежной ласки и трогательной смелости. — Я никогда
не попрекну тебя, ни к кому ревновать
не стану…
Скажи только: любишь ли?
— Это правда, Олеся. Это и со мной так было, —
сказал я, прикасаясь губами к ее виску. — Я до тех пор
не знал, что люблю тебя, покамест
не расстался с тобой. Недаром, видно, кто-то
сказал, что разлука для любви то же, что ветер для огня: маленькую любовь она тушит, а большую раздувает еще сильней.
— Как тебе
сказать, Олеся? — начал я с запинкой. — Ну да, пожалуй, мне это было бы приятно. Я ведь много раз говорил тебе, что мужчина может
не верить, сомневаться, даже смеяться, наконец. Но женщина… женщина должна быть набожна без рассуждений. В той простой и нежной доверчивости, с которой она отдает себя под защиту Бога, я всегда чувствую что-то трогательное, женственное и прекрасное.
Скажешь, это
не ты ее подбил в церковь потащиться? — вдруг с искривленным от ненависти лицом накинулась на меня старуха.
— Нет, мой дорогой, ничего я
не боюсь, если понадобится. Только зачем же людей в грех вводить? Ты, может быть,
не знаешь… Ведь я там… в Переброде… погрозилась со зла да со стыда… А теперь чуть что случится, сейчас на нас
скажут: скот ли начнет падать, или хата у кого загорится, — все мы будем виноваты. Бабушка, — обратилась она к Мануйлихе, возвышая голос, — правду ведь я говорю?
— Об тебе я больше всего думаю, мой родной. Только… видишь ли…
не судьба нам вместе быть… вот что!.. Помнишь, я на тебя карты бросала? Ведь все так и вышло, как они
сказали тогда. Значит,
не хочет судьба нашего с тобой счастья… А если бы
не это, разве, ты думаешь, я чего-нибудь испугалась бы?
А то я все три дня
не жил, а только терзался!» Милый мой, ведь зайчик-то этот правду
сказал.
— Так и знай же, мой дорогой, что никогда ты обо мне
не вспомнишь дурно или со злом, —
сказала она так убедительно, точно читала у меня в глазах будущее. — Как расстанемся мы с тобой, тяжело тебе в первое время будет, ох как тяжело… Плакать будешь, места себе
не найдешь нигде. А потом все пройдет, все изгладится. И уж без горя ты будешь обо мне думать, а легко и радостно.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов //
Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам
сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, // Как Сади некогда
сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил,
не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто
не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
— Да что ж, барин, делать, время-то такое; кнута
не видишь, такая потьма! —
Сказавши это, он так покосил бричку, что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут только заметил он, что Селифан подгулял.
— А согласны ли вы, —
сказал он вслух, — погостить у брата денька два? Иначе он меня
не отпустит.