Неточные совпадения
— Да вы не беспокойтесь, — посоветовал мне однажды конторщик из унтеров, — сами вылечатся. Присохнет,
как на собаке. Я, доложу вам, только одно лекарство употребляю — нашатырь. Приходит ко мне мужик. «Что тебе?» — «Я, говорит, больной»… Сейчас
же ему под нос склянку нашатырного спирту. «Нюхай!» Нюхает… «Нюхай еще… сильнее!..» Нюхает… «Что, легче?» — «Як будто полегшало…» — «Ну, так и ступай с Богом».
К тому
же мне претило это целование рук (а иные так прямо падали в ноги и изо всех сил стремились облобызать мои сапоги). Здесь сказывалось вовсе не движение признательного сердца, а просто омерзительная привычка, привитая веками рабства и насилия. И я только удивлялся тому
же самому конторщику из унтеров и уряднику, глядя, с
какой невозмутимой важностью суют они в губы мужикам свои огромные красные лапы…
— Зачем это тебе? — удивился я… (Надо заметить, что Ярмола считается самым бедным и самым ленивым мужиком во всем Переброде: жалованье и свой крестьянский заработок он пропивает; таких плохих волов,
как у него, нет нигде в окрестности. По моему мнению, ему-то уж ни в
каком случае не могло понадобиться знание грамоты.) Я еще раз спросил с сомнением: — Для чего
же тебе надо уметь писать фамилию?
— Вреда от нее много было: ссорилась со всеми, зелье под хаты подливала, закрутки вязала в жите… Один раз просила она у нашей молодицы злот (пятнадцать копеек). Та ей говорит: «Нет у меня злота, отстань». — «Ну, добре, говорит, будешь ты помнить,
как мне злотого не дала…» И что
же вы думаете, панычу: с тех самых пор стало у молодицы дитя болеть. Болело, болело, да и совсем умерло. Вот тогда хлопцы ведьмаку и прогнали, пусть ей очи повылазят…
— Добро или недобро, а я к ней все равно пойду.
Как только немного потеплеет, сейчас
же и отправлюсь. Ты меня, конечно, проводишь?
— Чего мне бояться? Ничего я не боюсь. — И в ее голосе опять послышалась уверенность в своей силе. — А только не люблю я этого. Зачем бить пташек или вот зайцев тоже? Никому они худого не делают, а жить им хочется так
же,
как и нам с вами. Я их люблю: они маленькие, глупые такие… Ну, однако, до свидания, — заторопилась она. — Не знаю,
как величать-то вас по имени… Боюсь, бабка браниться станет.
Мне нравилось, оставшись одному, лечь, зажмурить глаза, чтобы лучше сосредоточиться, и беспрестанно вызывать в своем воображении ее то суровое, то лукавое, то сияющее нежной улыбкой лицо, ее молодое тело, выросшее в приволье старого бора так
же стройно и так
же могуче,
как растут молодые елочки, ее свежий голос, с неожиданными низкими бархатными нотками… «Во всех ее движениях, в ее словах, — думал я, — есть что-то благородное (конечно, в лучшем смысле этого довольно пошлого слова), какая-то врожденная изящная умеренность…» Также привлекал меня в Олесе и некоторый ореол окружавшей ее таинственности, суеверная репутация ведьмы, жизнь в лесной чаще среди болота и в особенности — эта гордая уверенность в свои силы, сквозившая в немногих обращенных ко мне словах.
И я был очень удивлен, узнав, что французские колдуньи из простонародья прибегали в подобных случаях совершенно к той
же сноровке,
какую пускала в ход хорошенькая полесская ведьма.
Ее тонкие брови вдруг сдвинулись, глаза в упор остановились на мне с грозным и притягивающим выражением, зрачки увеличились и посинели. Мне тотчас
же вспомнилась виденная мною в Москве, в Третьяковской галерее, голова Медузы — работа уж не помню
какого художника. Под этим пристальным, странным взглядом меня охватил холодный ужас сверхъестественного.
— Нет, нет… Вы этого не можете понять, а я это чувствую… Вот здесь, — она крепко притиснула руку к груди, — в душе чувствую. Весь наш род проклят во веки веков. Да вы посудите сами: кто
же нам помогает,
как не он? Разве может простой человек сделать то, что я могу? Вся наша сила от него идет.
— Нет… что
же у нас могло случиться особенного? — произнесла она глухим голосом. — Все
как было, так и осталось.
—
Как чего? — заволновался я. — Вникните
же, пожалуйста, в их положение. Живут две бедные, беззащитные женщины…
Когда
же поздним вечером я возвращался домой, то
как раз на середине пути меня вдруг схватил и затряс бурный приступ озноба. Я шел, почти не видя дороги, почти не сознавая, куда иду, и шатаясь,
как пьяный, между тем
как мои челюсти выбивали одна о другую частую и громкую дробь.
Вечером
же, обыкновенно часов около семи,
как буря, налетал на меня приступ болезни, и я проводил на постели ужасную, длинную,
как столетие, ночь, то трясясь под одеялом от холода, то пылая невыносимым жаром.
Да когда
же настанет рассвет!» — с отчаянием думал я, мечась головой по горячим подушкам и чувствуя,
как опаляет мне губы мое собственное тяжелое и короткое дыхание…
«Вот
как дойдем до того клена с ободранным стволом, так сейчас
же и начну», — назначил я себе мысленно.
— Нет… что
же… тут и говорить нечего, — отозвалась Олеся
как будто бы спокойно, но таким глухим, безжизненным голосом, что мне стало жутко. — Если служба, то, конечно… надо ехать…
— Что вы говорите! — закричал я неистовым голосом. — Да перестаньте
же ржать, черт вас подери! Про
какую ведьму вы говорите?
Эта угроза,
как мне потом передавала та
же очевидица события, была произнесена с такой страстной ненавистью, таким решительным, пророческим тоном, что на мгновение вся толпа
как будто бы оцепенела, но только на мгновение, потому что тотчас
же раздался новый взрыв брани.
Невозможно описать того состояния, в котором я находился в продолжение моей бешеной скачки. Минутами я совсем забывал, куда и зачем еду: оставалось только смутное сознание, что совершилось что-то непоправимое, нелепое и ужасное, — сознание, похожее на тяжелую беспричинную тревогу, овладевающую иногда в лихорадочном кошмаре человеком. И в то
же время —
как это странно! — у меня в голове не переставал дрожать, в такт с лошадиным топотом, гнусавый, разбитый голос слепого лирника...
Старуха замолчала, но все с той
же страшной гримасой на лице продолжала качаться взад и вперед, между тем
как крупные слезы падали на стол… Так прошло минут с десять. Я сидел рядом с Мануйлихой и с тоской слушал,
как, однообразно и прерывисто жужжа, бьется об оконное стекло муха…
— Да ты что!.. Что ты, милый?..
Как тебе не стыдно и думать об этом? Чем
же ты виноват здесь? Все я одна, глупая… Ну, чего я полезла… в самом деле? Нет, солнышко, ты себя не виновать…
— Надо нам проститься с тобой, Ванечка, — заговорила она решительно. — Вот
как только чуть-чуть поправлюсь, сейчас
же мы с бабушкой и уедем отсюда. Нельзя нам здесь оставаться больше…
— Так и знай
же, мой дорогой, что никогда ты обо мне не вспомнишь дурно или со злом, — сказала она так убедительно, точно читала у меня в глазах будущее. —
Как расстанемся мы с тобой, тяжело тебе в первое время будет, ох
как тяжело… Плакать будешь, места себе не найдешь нигде. А потом все пройдет, все изгладится. И уж без горя ты будешь обо мне думать, а легко и радостно.
— Да уж простись, простись
как следует, — недовольно проворчала старуха. — Чего
же передо мной таиться-то!.. Давно знаю…
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах // Я столь
же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, //
Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было:
как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та
же,
как была.
— Разумеется, я это очень понимаю. Экой дурак старик! Ведь придет
же в восемьдесят лет этакая дурь в голову! Да что, он с виду
как? бодр? держится еще на ногах?
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало было сделано, и оба почти в одно и то
же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно,
как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив рукой свои черные густые волосы.
Чичикову осталось сделать то
же самое движенье губами, которое делает человек,
как дело идет на нуль и оканчивается ничем.