Неточные совпадения
— А видите, какое дело, паныч, — ответил Ярмола необыкновенно мягко, — ни одного грамотного нет у нас в деревне. Когда бумагу какую нужно подписать, или в волости дело, или что… никто
не может… Староста печать только кладет, а сам
не знает, что в ней напечатано… То хорошо было бы для всех,
если бы кто умел расписаться.
— Большой интерес тебе выходит через дальнюю дорогу, — начала она привычной скороговоркой. — Встреча с бубновой дамой и какой-то приятный разговор в важном доме. Вскорости получишь неожиданное известие от трефового короля. Падают тебе какие-то хлопоты, а потом опять падают какие-то небольшие деньги. Будешь в большой компании, пьян будешь…
Не так чтобы очень сильно, а все-таки выходит тебе выпивка. Жизнь твоя будет долгая.
Если в шестьдесят семь лет
не умрешь, то…
— Даю тебе честное слово. Ей-богу, я самый посторонний человек. Просто приехал сюда погостить на несколько месяцев, а там и уеду.
Если хочешь, я даже никому
не скажу, что был здесь и видел вас. Ты мне веришь?
— Только смотрите, уговор лучше денег:
не сердиться,
если вам что
не понравится.
— И карты… Да я и без них узнаю много, вот хоть бы по лицу.
Если, например, который человек должен скоро нехорошей смертью умереть, я это сейчас у него на лице прочитаю, даже говорить мне с ним
не нужно.
— Нет…
Не колдунья… — замялся я. — Ну да,
если хочешь — колдунья… Конечно, ведь мало ли что болтают. Почему ей просто-напросто
не знать каких-нибудь трав, средств, заговоров?.. Впрочем,
если тебе это неприятно, то можешь
не отвечать.
— Разное. Лечить умела, от зубов пользовала, руду заговаривала, отчитывала,
если кого бешеная собака укусит или змея, клады указывала… да всего и
не перечислишь.
— Олеся, голубушка…
Если бы ты знала, как мне это интересно… Неужели ты мне ничего
не покажешь?
— Конечно, хочу. Только,
если бы можно было,
не так уж страшно и без кровопролития, пожалуйста.
—
Не знаю… Да она об этом и
не любит говорить.
Если же когда и скажет что, то всегда просит забыть и
не вспоминать больше… Ну, однако, мне пора, — заторопилась Олеся, — бабушка будет сердиться. До свидания… Простите, имени вашего
не знаю.
— Какая ты смешная, Олеся. Неужели ты думаешь, что никогда в жизни
не полюбишь мужчину? Ты — такая молодая, красивая, сильная.
Если в тебе кровь загорится, то уж тут
не до зароков будет.
Если, говорит, я в следующий раз приеду и застану тебя здесь, так и знай,
не миновать тебе этапного порядка.
— Чего там — бабушка! — рассердилась старуха. — Я тебе уже двадцать пятый год — бабушка. Что же, по-твоему, с сумой лучше идти? Нет, господин, вы ее
не слушайте. Уж будьте милостивы,
если что можете сделать, то сделайте.
Я в неопределенных выражениях обещал похлопотать, хотя, по правде сказать, надежды было мало.
Если уж наш урядник отказывался «взять», значит, дело было слишком серьезное. В этот вечер Олеся простилась со мной холодно и, против обыкновения,
не пошла меня провожать. Я видел, что самолюбивая девушка сердится на меня за мое вмешательство и немного стыдится бабушкиной плаксивости.
— Ну уж там бутон или
не бутон — это дело девятое. Но почему, скажите, вам и
не принять в них участия? Будто бы вам уж так к спеху требуется их выселить? Ну хоть подождите немного, покамест я сам у помещика похлопочу. Чем вы рискуете,
если подождете с месяц?
— Ну, а
если я вас попрошу, Евпсихий Африканович? — начал я опять умильным тоном. — Конечно, ваши обязанности сложные и хлопотливые, но ведь сердце у вас, я знаю, предоброе, золотое сердце. Что вам стоит пообещать мне
не трогать этих женщин?
— Значит, и раньше, еще до моей болезни, ты тоже могла, но только
не хотела оставаться со мною один на один… Ах, Олеся,
если бы ты знала, какую ты причинила мне боль… Я так ждал, так ждал каждый вечер, что ты опять пойдешь со мною… А ты, бывало, всегда такая невнимательная, скучная, сердитая… О, как ты меня мучила, Олеся!..
Если бы Олеся глубоко веровала, строго блюла посты и
не пропускала ни одного церковного служения, — весьма возможно, что тогда я стал бы иронизировать (но только слегка, ибо я всегда был верующим человеком) над ее религиозностью и развивать в ней критическую пытливость ума.
Она скрылась. Я еще долго глядел в темноту, прислушиваясь к частым, удаляющимся от меня шагам. Вдруг внезапный ужас предчувствия охватил меня. Мне неудержимо захотелось побежать вслед за Олесей, догнать ее и просить, умолять, даже требовать,
если нужно, чтобы она
не шла в церковь. Но я сдержал свой неожиданный порыв и даже — помню, — пускаясь в дорогу, проговорил вслух...
— Позволь мне, пожалуйста, послать за доктором… Прошу тебя! Ну,
если хочешь, то можешь ничего
не исполнять из того, что он прикажет. Но ты хоть для меня согласись, Олеся.
Я,
если бы и в самом деле была больна, при смерти бы лежала, так и то к себе доктора
не подпустила бы.
— Нет, мой дорогой, ничего я
не боюсь,
если понадобится. Только зачем же людей в грех вводить? Ты, может быть,
не знаешь… Ведь я там… в Переброде… погрозилась со зла да со стыда… А теперь чуть что случится, сейчас на нас скажут: скот ли начнет падать, или хата у кого загорится, — все мы будем виноваты. Бабушка, — обратилась она к Мануйлихе, возвышая голос, — правду ведь я говорю?
— Об тебе я больше всего думаю, мой родной. Только… видишь ли…
не судьба нам вместе быть… вот что!.. Помнишь, я на тебя карты бросала? Ведь все так и вышло, как они сказали тогда. Значит,
не хочет судьба нашего с тобой счастья… А
если бы
не это, разве, ты думаешь, я чего-нибудь испугалась бы?
Неточные совпадения
Я плачу…
если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Латынь из моды вышла ныне: // Так,
если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но
если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Сомненья нет: увы! Евгений // В Татьяну, как дитя, влюблен; // В тоске любовных помышлений // И день и ночь проводит он. // Ума
не внемля строгим пеням, // К ее крыльцу, стеклянным сеням // Он подъезжает каждый день; // За ней он гонится, как тень; // Он счастлив,
если ей накинет // Боа пушистый на плечо, // Или коснется горячо // Ее руки, или раздвинет // Пред нею пестрый полк ливрей, // Или платок подымет ей.
— Покупайте, Павел Иванович, — сказал он. — За именье можно всегда дать эту <цену>.
Если вы
не дадите за него тридцать тысяч, мы с братом складываемся и покупаем.