— И прекрасно, дружочек. Затем отдохните денек-другой,
а то и больше, если можете. Вы сегодня, кажется, с Ребером боретесь? Постарайтесь отложить борьбу на другой раз. Нельзя? Ну скажите, что нездоровится, и все тут. А я вам прямо запрещаю, слышите? Покажите-ка язык. Ну вот, и язык скверный. Ведь слабо себя чувствуете, дружочек? Э! Да говорите прямо. Я вас все равно никому не выдам, так какого же черта вы мнетесь! Попы и доктора за то и деньги берут, чтобы хранить чужие секреты. Ведь совсем плохо? Да?
Неточные совпадения
—
И черт же вас возьми, какая силища! — говорил он, тиская изо всех сил своими тонкими, цепкими пальцами попеременно
то одно,
то другое плечо Арбузова. — Это уж что-то даже не человеческое,
а лошадиное, ей-богу. На вашем теле хоть сейчас лекцию по анатомии читай —
и атласа никакого не нужно. Ну-ка, дружок, согните-ка руку в локте.
У доктора Арбузов чувствовал себя почти здоровым, но на свежем воздухе им опять овладели томительные ощущения болезни. Голова казалась большой, отяжелевшей
и точно пустой,
и каждый шаг отзывался в ней неприятным гулом. В пересохшем рту опять слышался вкус гари, в глазах была тупая боль, как будто кто-то надавливал на них снаружи пальцами,
а когда Арбузов переводил глаза с предмета на предмет,
то вместе с этим по снегу, по домам
и по небу двигались два больших желтых пятна.
Ребер уже тогда отметил про себя главные недостатки
и преимущества Арбузова: тяжелый вес
и большой рост при страшной мускульной силе рук
и ног, смелость
и решительность в приемах,
а также пластическую красоту движений, всегда подкупающую симпатии публики, но в
то же время сравнительно слабые кисти рук
и шею, короткое дыхание
и чрезмерную горячность.
Все это, не исключая лодзинского скандала, было давно известно Арбузову,
и его больше занимало не
то, что рассказывал Антонио,
а свои собственные, странные
и болезненные ощущения, к которым он с удивлением прислушивался.
И тотчас ему показалось, что кровать тихо заколыхалась
и поплыла под ним, точно лодка,
а стены
и потолок медленно поползли в противоположную сторону. Но в этом ощущении не было ничего страшного или неприятного; наоборот, вместе с ним в тело вступала все сильнее усталая, ленивая, теплая истома. Закоптелый потолок, изборожденный, точно жилами, тонкими извилистыми трещинами,
то уходил далеко вверх,
то надвигался совсем близко,
и в его колебаниях была расслабляющая дремотная плавность.
Мальчик ушел. Арбузов долго сидел на кровати, спустив на пол ноги,
и прислушивался, глядя в темные углы, к своему сердцу, все еще бившемуся тревожно
и суетливо.
А губы его тихо шевелились, повторяя раздельно все одно
и то же, поразившее его, звучное, упругое слово...
Угли в фонарях тянули все
ту же жалобную однообразную ноту,
а молчание в цирке становилось тягостным
и грозным.
До сих пор, однако, Арбузов надеялся на
то, что в самый последний момент перед борьбой в нем, как это всегда бывало раньше, вдруг вспыхнет злоба,
а вместе с нею уверенность в победе
и быстрый прилив физической силы. Но теперь, когда борцы повернулись друг к другу
и Арбузов в первый раз встретил острый
и холодный взгляд маленьких голубых глаз американца, он понял, что исход сегодняшней борьбы уже решен.
— Это — медовуха действует. Ешь — сколько хочешь, она как метлой чистит. Немцы больше четырех рюмок не поднимают ее, балдеют. Вообще медовуха — укрощает. Секрет жены, он у нее в роду лет сотню держится,
а то и больше. Даже и я не знаю, в чем тут дело, кроме крепости, а крепость — не так уж велика, 65–70 градусов.
«Слава Богу, если еще есть поварня! — говорил отец Никита, —
а то и не бывает…» — «Как же тогда?» — «Тогда ночуем на снегу». — «Но не в сорок градусов, надеюсь». — «И в сорок ночуем: куда ж деться?» — «Как же так? ведь, говорят, при 40˚ дышать нельзя…» — «Трудно, грудь режет немного, да дышим. Мы разводим огонь, и притом в снегу тепло. Мороз ничего, — прибавил он, — мы привыкли, да и хорошо закутаны. А вот гораздо хуже, когда застанет пурга…»
Наступаю на него и узнаю штуку: каким-то он образом сошелся с лакеем покойного отца вашего (который тогда еще был в живых) Смердяковым,
а тот и научи его, дурачка, глупой шутке, то есть зверской шутке, подлой шутке — взять кусок хлеба, мякишу, воткнуть в него булавку и бросить какой-нибудь дворовой собаке, из таких, которые с голодухи кусок, не жуя, глотают, и посмотреть, что из этого выйдет.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти //
И этим письмам
и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… //
А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем
и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя //
И предается безусловно // Любви, как милое дитя. // Не говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце,
а потом // Ревнивым оживим огнем; //
А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же друг мосье Финмуш, //
И тот же шпиц,
и тот же муж; //
А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух //
И так же ест
и пьет за двух.
И постепенно в усыпленье //
И чувств
и дум впадает он, //
А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. //
То видит он: на талом снеге, // Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, //
И слышит голос: что ж? убит. //
То видит он врагов забвенных, // Клеветников
и трусов злых, //
И рой изменниц молодых, //
И круг товарищей презренных, //
То сельский дом —
и у окна // Сидит она…
и всё она!..
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, //
А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»