Неточные совпадения
Последняя фраза была сказана с такою едкою иронией, которая прямо била на
то, чтобы подействовать на щекотливую струнку самолюбия
членов.
Конференция окончилась.
Члены совета оставляли залу и выходили на
ту площадку, где ожидала скромно одетая старушка.
И чем же не годятся? а что касается до «Квартета»,
то тут даже и костюмов не надо: возьмите просто
членов губернского правления и поставьте — целиком, как есть, будет картина в лицах!
Зная ваши временно стесненные обстоятельства, покорнейше просим не отказаться от общественного пособия из
того фонда, который существует в нашем обществе для вспоможения его
членов в их полезных предприятиях.
И все представляемые были встречаемы графом Северином все с одним и
тем же выражением снисходительного достоинства, сквозь которое просвечивала холодность и сдержанность человека, поставленного обстоятельствами в чуждую и презираемую среду, имеющую над ним в данный момент перевес грубой физической силы: граф чувствовал себя
членом угнетенной национальности,
членом европейски-цивилизованной семьи, беспомощно оторванным силой на чужбину, в плен к диким, но довольно благодушным и наивным татарам.
Чем более поддавался Хвалынцев этим мыслям,
тем все смутнее и тяжелее становилось ему, и он вдруг как-то почувствовал себя одиноким, чужим, лишним среди этой толпы товарищей, отторгнутым от нее
членом, вследствие какого-то тайного, неведомого, высшего приговора. Ему стало очень горько и больно; досада, и злость, и сознание своего бессилия еще пуще стали сжимать и щемить его душу.
Высокий рост, необыкновенно соразмерная, гармоническая стройность; упругость и гибкость всех
членов и сильного стана; лицо, полное игры и жизни, с таким румянцем и таким цветом, который явно говорил, что в этом организме много сил, много крови и что организм этот создан не севером, а развился под более благодатным солнцем: блестящие карие глаза под энергически очерченными бровями и совершенно пепельные, роскошные волосы — все это, в соединении с необыкновенно симпатичной улыбкой и чисто славянским типом лица, делало эту женщину не
то что красавицей, но лучше, поразительнее красавицы: оно отличало ее чем-то особым и говорило про фанатическую энергию характера, про физическую мощь и в
то же время — сколь ни редко такое сочетание — про тонкую и старую аристократическую породу.
— Ах, да! Еще одно! — спохватился Свитка. — У нас принято в сношениях с
членами, и особенно в письменных сношениях, избегать собственных имен и настоящих фамилий. Это тоже в видах общей безопасности. Поэтому изберите для себя какой-нибудь псевдоним; только псевдонимом лучше взять название какой-нибудь вещи или отвлеченного предмета, чем фамилию, а
то, пожалуй, еще quo pro quo какое-нибудь выйдет. Что вы хотите выбрать?
На другой же день утром Полояров открыто и совершенно неожиданно для Лубянской заявил
членам коммуны о
том, что состоит с нею в натуральном браке; но такая откровенность, к удивлению девушки, никому не показалась ни странною, ни зазорною, ни неуместною; напротив, все приняли известие это как самую простую, достодолжную и обыденную вещь, и только одна Лубянская сама же покраснела до ушей и, со слезами досады на глазах, не знала куда деваться от устремившихся на нее равнодушных и каких-то словно бы оценочных взглядов.
И вот, в силу
того обстоятельства, что никакая прислуга не могла выжить в коммуне и все попытки к прочному найму и удержанию ее оставались тщетны,
члены порешили, наконец, между собою: не нанимать более никакой прислуги, а все обязанности ее исправлять самим, для чего и распределить их между всеми.
Вдовушка же Сусанна должна была разливать всем чай и вести счет белью, а для возложения на нее такой, сравнительно, весьма легкой обязанности у Полоярова имелись свои особые причины и соображения, которым остальные
члены мало противоречили, и
то лишь по присущей им страсти противоречить.
Что же касается до обязанности отворять дверь приходящим,
то эта обязанность никому не была передана в исключительное ведение, и вот потому-то каждый раздававшийся у дверей звонок служил поводом к постоянным и бесплодным пререканиям между
членами: «Подите, мол, вы отворите; это, вероятно, к вам!» — «Нет, вы; это к вам!» и т. д.
На такого гостя остальными
членами не обращалось уже ни малейшего внимания: если Полояров ходил в одном только нижнем белье,
то так и продолжал себе; если Лидинька Затц громко ругалась с Анцыфровым и лезла к нему в цепки,
то так и продолжала лезть и ругаться, ничтоже не сумняся и не стесняясь нимало присутствием постороннего человека.
Хотя обеды и не всегда удовлетворяли достодолжной доброкачественности, хотя в грязноватом на вид бульоне и плавали подчас перья или волосы стряпухи, а говядина иногда уподоблялась скорее зажаренной подошве, чем говядине,
тем не менее члены-состольники стоически переваривали все это «из принципа»: посещая эту кухмистерскую, они «поддерживали принцип» и притом уже были уверены, что ни один пошляк и подлец сюда не проникнет и не будет есть с ними перлового супа.
Не трудно было Лубянской подметить и
те особенные отношения, которые существовали между некоторыми из
членов коммуны и которые даже «по принципу» ни для кого не составляли тайны. Лидинька Затц дружила с плюгавеньким Анцыфриком и строго держала его в руках. Дружба между ними началась еще в Славнобубенске, немедленно после отъезда оттуда Полоярова, и в силу этой дружбы Лидинька даже похитила Анцыфрова из Славнобубенска и увезла с собою в Питер.
Там, почти в бессознательном, исступленном состоянии упав на постель и не выпуская из рук ребенка, несчастная разразилась страшными, истерическими, давящими рыданиями, а конвульсивная, судорожная дрожь меж
тем все более, все сильнее подымала ее
члены.
Но вообразите себе всю степень панического недоумения их, когда входную дверь они нашли не только запертою, но и запечатанною, и при этом оказалось, что печать несомненно принадлежит кварталу местной полиции.
Члены толкнулись с черной лестницы в другую дверь, но и там
то же самое. Позвали дворника, и
тот объяснил, что нынешнею ночью приезжали жандармы с полицией, сделали большой обыск, запечатали магазин и забрали самого Луку Благоприобретова.
Вообще, очень затруднительно определить
то особенное психическое настроение, которое одолело
членов коммуны после ареста Луки.
И поэтому, в силу соображений о Кадникове и Бугульме,
члены коммуны вместе с желанием эффектного ареста в
то же время и сильно потрухивали его.
Таким образом, первое время все
члены коммуны держались как бы в стаде, и если выходили куда,
то старались сделать это, по возможности, гуртом.
Моисей мало-помалу успел и прочим
членам внушить мысль, что Полояров, зарабатывая сам очень немного и в
то же время распоряжаясь общими деньгами, живет по преимуществу на их общий счет.
Подготовя свою партию, Фрумкин, наконец, явно восстал против Ардальона. Все в один голос потребовали у него отчетов. Ардальон почувствовал весьма критическое положение. Хотел было, по обыкновению, взять нахальством, — не удалось, хотел и так и сяк вильнуть в сторону — и тоже не удалось.
Члены настойчиво предъявляли свои требования, Фрумкин кричал более всех и даже грозился предать гласности все поступки Полоярова, если
тот не представит самого точного, вполне удовлетворяющего отчета.
Члены назначили ему вечер, когда он обязан был представить им отчеты. Так как Фрумкин опасался с их стороны охлаждения к делу, думая, что Ардальон успеет подвести под них какую-нибудь такую механику, которая возвратит ему общее их доверие и расположение,
то и решился поэтому действовать сгоряча, не давая ни
членам, ни Полоярову сообразиться и одуматься. Впрочем,
члены достаточно сильно поднялись против своего администратора и сами назначили ему следственное заседание на другой же день после восстания.
Эта «морда» сразу сделала
то, что члены-сожители снова и всецело передались на сторону Фрумкина.
Та же газета сообщила, что в комиссии о поджогах один из
членов будто бы говорил о необходимости пыток, но прочие-де не согласились на это.
Он исподволь подходил
то к
тому,
то к другому,
то к третьему кружку, прислушивался, перемолвливался с
тем или другим из
членов, и каждой партийке успевал всучить свое собственное мнение, навести на желанную ему личность, подшепнуть
ту или другую фамилию — и, благодаря только этой уловке, выборы наконец совершились.
Все это очень хорошо понимал Бейгуш и при этом чувствовал, что если над ним будет произнесен подобный приговор,
то для него он будет суровее и беспощаднее, чем для многих других, потому что Бейгуш стоял слишком близко к делу, ему было известно много такого, что являлось весьма важным и существенным для успеха и для многих лиц петербургской организации, которые теперь весьма легко станут опасаться, что отступничество столь деятельного
члена может иметь и для них, и для дела очень вредные, а быть может, и непоправимые последствия.