Неточные совпадения
— Не ломало, а
только вздулась, почернела
вся… Под Василем-Сурским, слышно, стон уже дала: надо быть, скоро тронется.
Широкая площадь между церковью и старым господским домом сплошь была покрыта густыми толпами народа. Во
всей этой массе виднелись
только одни мужские головы. Бабье и ребятенки жались больше по окраинам площади, поближе к избам и, промеж своих собственных разговоров, пассивно глазели на волнующуюся массу крестьянского люда, над которой гудел, как шмелиный рой, какой-то смешанный, тысячеголосный говор.
— Ты, батюшко, сказывали, питерского енарала передовой… Рассуди, кормилец! Волю скрасть хотят у нас! То было волю объявили, а ныне Карла Карлыч, немец-то наш, правляющий, на барщину снова гонит, а мы барщины не желаем, потому не закон… Мы к тебе от мира; и как ежели что складчину какую, так ты не сумлевайся: удоблетворим твоей милости, —
только обстой ты нас… Они
все супротив нас идут…
Только что стал было Хвалынцев убеждать их, что он к питерскому генералу никакого касательства не имеет, что он просто сам по себе и едет по своей собственной надобности, как вошел новый посетитель — жандарм, во
всей своей амуниции.
Для их же собственной пользы и выгоды денежный выкуп за душевой надел заменили им личной работой, — не желают: «мы-де ноне вольные и баршшыны не хотим!» Мы
все объясняем им, что тут никакой барщины нет, что это не барщина, а замена выкупа личным трудом в пользу помещика, которому нужно же выкуп вносить, что это
только так, пока — временная мера, для их же выгоды, — а они свое несут: «Баршшына да баршшына!» И вот, как говорится, inde iraе [Отсюда гнев (лат.).], отсюда и
вся история… «Положения» не понимают, толкуют его по-своему, самопроизвольно; ни мне, ни полковнику, ни г-ну исправнику не верят, даже попу не верят; говорят: помещики и начальство настоящую волю спрятали, а прочитали им подложную волю, без какой-то золотой строчки, что настоящая воля должна быть за золотой строчкой…
— А что, не отлично я разве распорядился с арестацией этого студиозуса? — вполголоса похвалился полковник. — Помилуйте, ведь это красный, совсем красный, каналья!.. Уж я, батенька,
только взгляну — сейчас по роже вижу, насквозь вижу
всего!..
— Помилуйте, истощены
все меры кротости… ни голос религии, ни сила власти, ничто… — зарапортовал было Пшецыньский, отчасти смутившийся столь начальственным и бесцеремонным тоном адъютанта, на обер-офицерских погонах которого сидело
всего только три звездочки.
И по слову адъютанта, два жандарма вмиг распорядились как следует с выборными. Столик с салфеткой, и с блюдом, и с караваем тотчас же исчез куда-то, словно бы его и не бывало, — и одно
только недоумение
все более и более разливалось на старческих лицах.
— Дураки! для вашей же пользы! — пояснил генерал. — Ведь вы неравно помещику дом сожжете, потом чересполосица выходит, а вам не
все ль равно? Тут один помещик
только в убытке!
— Поймите вы различие между личным трудом и барщиной! — поучающим тоном вмешался адъютант, обратясь особо к нескольким личностям из той же кучки переговорщиков: — Личный труд никак не барщина; личный труд — это личный труд…
Все мы несем личный труд — и я, и вы, и… и
все, а барщина совсем другое; она
только при крепостном праве была, — понимаете?
— Да ведь это по нашему, по мужицкому разуму —
все одно выходит, — возражали мужики с плутоватыми ухмылками. — Опять же видимое дело — не взыщите, ваше благородие, на слове, а
только как есть вы баре, так барскую руку и тянете, коли говорите, что земля по закону господская. Этому никак нельзя быть, и никак мы тому верить не можем, потому — земля завсягды земская была, значит, она мирская, а вы шутите: господская! Стало быть, можем ли мы верить?
И дело, и взаимные отношения обеих сторон с каждой минутой запутывались
все более, так что в результате оставалось одно
только возрастающее недоразумение.
Утомленный продолжительностью и полнейшею бесплодностью
всех этих переговоров, генерал почти безнадежно махнул рукой и ушел на некоторое время в горницу освежиться от
только что вынесенных впечатлений и сообразить возможность и характер дальнейших своих действий.
Здесь как будто вымерла
вся людская жизнь, и
только на задах кое-где, да на выходах, между соломенными кровлями и древесными прутьями, торчало там и сям стальное острие казацкой пики…
Раненые были давно уже прибраны; насчет же убитых
только что «приняли меры». Они
все были сложены рядком, а политая кровью земля, на тех местах, где повалились эти трупы, тщательно вскапывалась теперь солдатскими лопатами, чтоб поскорей уничтожить эти черные кровавые пятна.
Скоро была съедена солдатская крупа, и костры стали гаснуть, оставляя после себя широкие пепелища с красными тлеющими угольями. Батальон гомонился и засыпал на своем холодном бивуаке.
Все село казалось в темноте каким-то мертвым: нигде ни голоса людского, ни огонька в оконце. Вдалеке
только слышался топот казачьих патрулей, да собаки заливались порою.
Этот последний, имея в виду трех уже умерших и нескольких человек умирающих, посоветовался с полковником, а тот доложил выше — и предложение Хвалынцева великодушно было принято,
только с условием, чтобы
все это осталось под секретом.
Он старался казаться человеком, которому наиближайшим и самым доверенным образом известны
все высшие планы, предначертания, намерения и решения, который «
все знает», потому что посвящен во
все государственные и политические тайны первейшей важности, но знает их про себя, и
только порою, как бы вскользь и ненароком дает чувствовать, что ему известно и ч т о он может…
Очаровательная и обольстительная madame Гржиб (она по
всей губернии так уж известна была за очаровательную и обольстительную) казалась в этот день, перед петербургским светилом, еще очаровательней и еще обольстительней — если
только это было возможно.
В церкви поднялось заметное движение. Священник несколько раз оборачивался на публику, но тем не менее продолжал службу. Начинался уже некоторый скандал. Полояров стоял в стороне и с миной, которая красноречиво выражала
все его великое, душевное негодование на полицейское самоуправство, молча и не двигаясь с места, наблюдал
всю эту сцену —
только рука его энергичнее сжимала суковатую палицу.
Не станем изображать читателю, как гости истребляли закуски, как приналегли они на желудочные, тминные, листовки и померанцевки, как задвигались и загремели стулья, с какими плотоядными улыбками расселись
все на подобающее каждому место, как величественно священнодействовал у особого стола клубный метрдотель Кирилла, направляя во
все концы столов ряды лакеев с многоразличными яствами, за коими в порядке следовали многоразличные пития, — скажем
только одно, что барон сидел на самом почетном месте, между Непомуком и князем Кейкулатовым, и что сам Кирилла никому не пожелал уступить честь прислуживать этим трем лицам: редкий и высший знак почтения со стороны амбициозного Кириллы.
Нарушители мирного течения реки прогресса могут вредоносно воздействовать на
все наши жизненные отправления, лишить нас дружества и братства, ввергнуть нас во
все ужасы Франции конца XVIII столетия, подвергнуть опасности не
только лоно семейств и домашних очагов наших, но и
всю машину общественного строя, но и самое жизнь нашу, столь необходимую ныне для пользы всеобщего преуспеяния, и чрез то — страшно вымолвить! — рушить внезапно величественное здание цивилизации!..
Это мы
только, что называется, черту кочергу ставим, мимоходом отдаем дань Ваалу нашего времени, а главная-то суть у нас всегда была, и есть, и будет неизменно
все одна и та же: это — жратва! да, жратва, милостивые государыни!
— Я посылал туда адъютанта, да и кроме того, мне донесли о
всех почти, кто там находился, — продолжал Пшецыньский. —
Только не знаю, как лучше сделать теперь: донести ли сейчас или как-нибудь помягче стушевать это происшествие?
— То есть меня-то, собственно, оно нисколько не интересует, — уставя глаза в землю и туго, медленно потирая между колен свои руки, стал как-то выжимать из себя слова Полояров, — а я, собственно, потому
только спрашиваю, что люблю
все начистоту: всегда, знаете, как-то приятней сразу знать, с кем имеешь дело.
Анцыфров, видимо, желал порисоваться, — показать, что и он тоже такого рода важная птица, которую есть за что арестовать. Полояров, напротив, как-то злобно отмалчивался. По сведениям хозяйки, оказалось, однако, что забрано в ночь вовсе не множество, на чем так упорно продолжал настаивать Анцыфров, а
всего только четыре человека: один молодой, но семейный чиновник, один офицер Инфляндманландского полка, племянник соборного протопопа да гимназист седьмого класса — сын инспектора врачебной управы.
— Нам нужна женщина-работник, женщина-товарищ, женщина-человек, а вернее сказать — женщина-самка, — продолжал Полояров, — а эта гнилая женственность, это один
только изящный разврат, который из вашего брата делает кукол. Это
все эстетика! (последнее слово было произнесено с особенным презрением). Лубянская, хотите, что ли, папироску? Бавфра, что называется, Сампсон крепкий.
— Да нет, это так невозможно оставить! в вашу школу необходимо ввести освежающий элемент, а без того
все это ни к черту! Эдак-то вы нам
только ребят перепортите!
— Ну, я насчет галантерейностей не мастер! Это
все рутина-с!.. Я, извините, забываю
все, что в вас эта барская закваска сидит. Я хотел
только спросить, чего это вы так ухмыляетесь, на меня глядючи? Изволили вы найти в моих словах что-нибудь смешное и несообразное? Любопытно было бы знать, что именно?
— О, ваше превосходительство!.. я даже и не смел бы подумать… но если вы столь добры и великодушны, то это
все, чего мы
только могли бы желать!.. ведь бедные дети, ваше превосходительство… ведь это для них тот же хлеб насущный!..
— Вот, и судите тут после этого! Ругают человека за то
только, что жандармский мундир носит! — горячо увлекался Петр Петрович, показывая
всем и каждому из своих друзей письмо полковника, — а он хоть и поляк, а посмотрите-ка, получше многих русских оказывается!.. А вы ругаете!
— Эка штука три рубля! — говорил он фыркая и задирая голову. — Оттого и сочувствует, что у Петра Петровича и у самого-то преподавание-то идет почитай что на тех же самых жандармственных принципах; а небойсь, кабы мы вели эту школу, так нам бы кукиш с маслом прислал! Эта присылка
только еще больше
все дело компрометирует.
Полоярова
все эти дни куда как сильно подмывало с эффектом показать свою особу на публичной эстраде; но… хотя боязнь ареста и поуспокоилась в нем, однако же не настолько еще, чтобы рискнуть появлением пред публикой, и Полояров к тому же полагал, что уж если он заявит себя, то должен заявить не иначе как
только чему-нибудь сильно «в нос шибательным».
— Ну, вот вздор какой! Я ведь
только так… — пошутил, отклонился учитель,
все в том же солидном тоне.
Большинство вопило «браво!» и требовало «bis!».
Только немногие сохраняли необходимую сдержанность и приличие, и в числе этих немногих между прочим были доктор Адам Яроц и сам Подвиляньский, незаметно проскользнувший в залу. Теперь он старался держаться на глазах у
всех и с видом серьезного равнодушия оглядывал неиствовавшую часть публики.
Все обернулись в ту сторону. Там, приложив щитком руки к губам, что есть мочи шикал один
только человек. И этот один, к удивлению многих, был Устинов.
И
все кинулись рассматривать цепочку либерального чиновника. Один
только ничему не причастный майор по-прежнему оставался у окна.
— Пожалуйте-ка сюда, господин Лубянский! — издали обратился он к Петру Петровичу тем официально-деревянным тоном, который не предвещал ничего доброго. Старик и чувствовал, и понимал, что во всяком случае ему решительно нечего говорить, нечего привести в свою защиту и оправдание, и потому он
только произнес себе мысленно: «помяни, Господи, царя Давида и
всю кротость его!» и, по возможности, твердо и спокойно подошел к губернатору.
— Я скажу одно, — поднялся маленький математик, — пощадите, господа, молодого человека!.. Если у вас есть в сердце хоть капелька человеческой крови — пощадите его! Он виноват — не спорю. Ну, выдержите его в карцере, сколько вам будет угодно; ну, лишите его домашних отпусков до конца курса; ну, постарайтесь представить пред собранием товарищей
весь позор,
всю глупость его проступка; но
только, Бога ради, не выгоняйте его!
— Верьте моей совести, я от души рад бы был сделать
все возможное, лишь бы
только облегчить участь молодого человека, я вполне сочувствую господину Устинову и прочим, которые подали голоса против исключения, но, господа!..
все это вполне бесполезно!
После давешней крутой сцены он чувствовал какую-то усталость, какой-то упадок в груди;
весь он как-то был утомлен, разбит, словно бы после длинного перехода или после непомерно долгой верховой езды, но
только это была усталость и разбитость не совсем физическая, а более моральная, душевная, — ощущения, которые, впрочем, почти всегда сопровождают и сильную усталость физическую.
— Подвиляньский, впрочем, требует, — торопливо вмешался пискунок Анцыфров, — чтобы вы при
всех учителях извинились перед ним и взяли назад свои слова. Он
только в крайности, ежели бы вы не согласились на это, предлагает вам дуэль… В противном случае, он поручил передать вам, что он найдет свою собственную расправу.
Около четверти часа прошло в совершенном молчании, Хвалынцев сидел и барабанил ногтями по столу, а Устинов
все еще продолжал расхаживать, и
только время от времени та же самая полупрезрительная, полуравнодушная усмешка появлялась на его губах.
— Э, Боже мой! Да не
все ли равно? Ведь я ж говорю тебе, что ни на чем не умею… Разве
только «на кулачьях», как говорил Полояров, да и на тех не пробовал.
Наконец, студент пожелал учителю спокойной ночи и удалился в его спальню, а тот меж тем долго и долго еще сидел над своей книгой;
только читалось ему нынче что-то плохо и больно уж рассеянно, хотя он
всеми силами напрягал себя, чтобы посторонней книгой отвлечь от завтрашнего дня свои не совсем-то веселые мысли.
У княжон необходимо есть князь-papа и княгиня-maman; был у них и князь-дедушка, которого они знают
только по закоптелому фамильному портрету и который был очень богат и очень знатен, но жизнь вел чересчур уже на широкую ногу и потому оставил князю-papа очень маленькое наследство, а князь-papа, служивший некогда в гусарах, постарался наследство это сделать еще менее, так что шестерик княжон, в сущности, причитается к лику бедных невест, и две старшие княжны наверное уже на
всю свою жизнь останутся невестами неневестными.
Молоденькой барышне сильно хотелось заявить свой талант, хотя бы даже и в роли горничной, но маменька наотрез запретила ей даже и думать о спектакле, сочтя
все это дело за желание со стороны губернаторши пустить ей шпильку, и усмотрела в нем даже оскорбление
всему дворянскому сословию, почему и поспешила заявить Шписсу, что отныне нога ее не будет не
только что в спектакле, но и в доме самой губернаторши.
И глядь, чрез некоторое время, почти
все, чтó
только имело претензию причислять себя к славнобубенскому «порядочному обществу», необыкновенно возлюбило черные платья, найдя этот цвет чрезвычайно изящным выражением высшего comme il faut [Порядочный, приличный (фр.).].
Скажем
только, что Ступендьева блистала изяществом своих манер, прелестный Анатоль явился прелестнейшим графом, и
все прочие артисты хотя далеко уступали в изяществе, зато роли свои выдолбили превосходно: нельзя же иначе — потому играют с губернаторшей, и само высшее начальство на их игру взирать изволит.
— Э, барышня, что это вы такое говорите! — снисходительно усмехнулся Подхалютин, — ну, где там страдает! Наша родина вообще страдает
только тремя недугами: желудком после масленицы, тифом на Святой, по весне, да финансовым расстройством, en générale, которое, кажется, нынче перейдет в хроническое. Вот и
все наши страдания.