Неточные совпадения
— Ты, батюшко, сказывали, питерского енарала передовой… Рассуди, кормилец! Волю скрасть хотят у нас! То было волю объявили, а ныне Карла Карлыч, немец-то наш, правляющий, на барщину снова гонит, а мы барщины не желаем, потому не закон… Мы к тебе от мира; и как ежели что складчину какую,
так ты не сумлевайся: удоблетворим твоей милости, —
только обстой ты нас… Они все супротив нас идут…
Хвалынцева внутренно что-то передернуло: он понял, что
так или иначе, а все-таки арестован жандармским штаб-офицером и что всякое дальнейшее препирательство или сопротивление было бы вполне бесполезно. Хочешь — не хочешь, оставалось покориться прихоти или иным глубокомысленным соображениям этого политика, и потому, слегка поклонившись, он
только и мог пробормотать сквозь зубы...
Для их же собственной пользы и выгоды денежный выкуп за душевой надел заменили им личной работой, — не желают: «мы-де ноне вольные и баршшыны не хотим!» Мы все объясняем им, что тут никакой барщины нет, что это не барщина, а замена выкупа личным трудом в пользу помещика, которому нужно же выкуп вносить, что это
только так, пока — временная мера, для их же выгоды, — а они свое несут: «Баршшына да баршшына!» И вот, как говорится, inde iraе [Отсюда гнев (лат.).], отсюда и вся история… «Положения» не понимают, толкуют его по-своему, самопроизвольно; ни мне, ни полковнику, ни г-ну исправнику не верят, даже попу не верят; говорят: помещики и начальство настоящую волю спрятали, а прочитали им подложную волю, без какой-то золотой строчки, что настоящая воля должна быть за золотой строчкой…
Как
только в городе Славнобубенске была получена эстафета полковника Пшецыньского,
так тотчас казачьей сотне приказано было поспешно выступить в село Высокие Снежки и послано эстафетное предписание нескольким пехотным ротам, расположенным в уезде на ближайших пунктах около Снежков, немедленно направиться туда же.
А между тем к нему, точно
так же, как и к Хвалынцеву, вздумали было нахлынуть сивобородые ходоки за мир, но генеральский адъютант увидел их в окно в то еще время, как они
только на крыльцо взбирались, и не успев еще совершенно оправиться от невольного впечатления, какое произвел на него тысячеголосый крик толпы, приказал ординарцам гнать ходоков с крыльца, ни за что не допуская их до особы генерала.
— Да ведь это по нашему, по мужицкому разуму — все одно выходит, — возражали мужики с плутоватыми ухмылками. — Опять же видимое дело — не взыщите, ваше благородие, на слове, а
только как есть вы баре,
так барскую руку и тянете, коли говорите, что земля по закону господская. Этому никак нельзя быть, и никак мы тому верить не можем, потому — земля завсягды земская была, значит, она мирская, а вы шутите: господская! Стало быть, можем ли мы верить?
— Эва-ся нет!.. Как нет!.. Мы доподлинно знаем, что есть, — возражали ему с явными улыбками недоверия. — Это господа, значит,
только нам-то казать не хотят, а что есть,
так это точно, что есть! Мы уж известны в том!
И дело, и взаимные отношения обеих сторон с каждой минутой запутывались все более,
так что в результате оставалось одно
только возрастающее недоразумение.
— Это они
только так, гороху наперлись! — ответил какой-то шутник.
Лихой полицмейстер Гнут (из отчаянных гусаров) на обычной паре впристяжку (известно, что порядочные полицмейстеры иначе никогда не ездят как
только на паре впристяжку), словно угорелый, скакал сломя голову с Большой улицы на Московскую, с Московской на Дворянскую, с Дворянской на Покровскую, на Пречистенскую, на Воздвиженскую,
так что на сей день не успел даже завернуть и в Кривой переулок, где обитала его Дульцинея.
Очаровательная и обольстительная madame Гржиб (она по всей губернии
так уж известна была за очаровательную и обольстительную) казалась в этот день, перед петербургским светилом, еще очаровательней и еще обольстительней — если
только это было возможно.
Ей
только и оставалось одно развлечение — это музыка и «ея бедные»: и бедных, и музыку она очень любила; но теперь madame Гржиб
так рада, в
таком восторге, в
таком восхищении, что приехал из Петербурга блистательный барон Икс-фон-Саксен, с которым можно сказать «человеческое слово».
— Да; но покамест-то он еще ровно ничего не сделал
такого, за что мы могли бы заявлять нашу признательность: человек
только что едва приехать успел.
— Я-то? — отозвался Ардальон с тою снисходительною усмешкою, какою взрослые улыбаются маленьким детям. — Вы, Лубянская, говорю я вам, вечно одни
только глупости болтаете! Ну черта ли я заступлюсь за него, коли там и без меня довольно! Мой голос пригодится еще сегодня же для более серьезного и полезного дела — сами знаете;
так черта ли мне в пустяки путаться!
Так точно и нынче: остзейский барон и чувства признательности за будущие его подвиги — это
только случайный предлог к жратве, то есть та же бешемель.
Надо
только, чтобы бараны были
так себе, не важные, из не особенно тонкорунных.
Анцыфров, видимо, желал порисоваться, — показать, что и он тоже
такого рода важная птица, которую есть за что арестовать. Полояров, напротив, как-то злобно отмалчивался. По сведениям хозяйки, оказалось, однако, что забрано в ночь вовсе не множество, на чем
так упорно продолжал настаивать Анцыфров, а всего
только четыре человека: один молодой, но семейный чиновник, один офицер Инфляндманландского полка, племянник соборного протопопа да гимназист седьмого класса — сын инспектора врачебной управы.
Если бы
только рублишек полтораста собрать,
так можно бы и пособий кое-каких купить: грифельных досок, букварей, катехизисов, да вот по соседству тут за сто рублей в год просторную квартиру уступают, вот бы и нанять ее под школу-то: человек до ста могло бы обучаться!
— Да нет, это
так невозможно оставить! в вашу школу необходимо ввести освежающий элемент, а без того все это ни к черту! Эдак-то вы нам
только ребят перепортите!
— Ну, я насчет галантерейностей не мастер! Это все рутина-с!.. Я, извините, забываю все, что в вас эта барская закваска сидит. Я хотел
только спросить, чего это вы
так ухмыляетесь, на меня глядючи? Изволили вы найти в моих словах что-нибудь смешное и несообразное? Любопытно было бы знать, что именно?
— Ну, ну, полно, — забормотал он, словно бы извиняясь. — Ну, Господь с тобой, Нюточка!.. Разве я тебя стесняю в чем!.. Пой себе, коли охота
такая,
только дай мне уйти прежде, я уж этих песен слушать не стану.
На душе Хвалынцева, особенно после маленькой истории с песней, было как-то смутно и неловко, словно бы он попал в какое место не вовремя и совсем некстати,
так что,
только очутившись на свежем воздухе, грудь его вздохнула легко, широко и спокойно.
Зато в это время, среди всяческих горечей, довелось майору познать и сладость маленького утешения: Болеслав Казимирович Пшецыньский не
только не отказался от посланного ему билета, но еще прислал за него, сверх платы, три рубля премии, при очень милой записке, в которой благодарил Петра Петровича за оказанное ему внимание и присовокуплял, будто почитает себя весьма счастливым, что имеет столь прекрасный случай оказать свое сочувствие
такому истинно благому и благородному делу, как просвещение русского народа.
И действительно, друзья Петра Петровича находили поступок жандарма прекрасным и вполне достойным каждого порядочного человека. Особенно ценили в нем, в жандарме, это никем не жданное сочувствие «
такому принципу». Один
только все отрицающий Полояров умалял значение штаб-офицерского великодушия.
— Эка штука три рубля! — говорил он фыркая и задирая голову. — Оттого и сочувствует, что у Петра Петровича и у самого-то преподавание-то идет почитай что на тех же самых жандармственных принципах; а небойсь, кабы мы вели эту школу,
так нам бы кукиш с маслом прислал! Эта присылка
только еще больше все дело компрометирует.
— Ну-у, где выдрать! — солидно возразил учитель, — теперь и вообще-то не дерут, а тут еще ученик на выпуске. Разве
так что-нибудь… в карцер посадят на недельку, и
только.
— Ну, вот вздор какой! Я ведь
только так… — пошутил, отклонился учитель, все в том же солидном тоне.
У княжон необходимо есть князь-papа и княгиня-maman; был у них и князь-дедушка, которого они знают
только по закоптелому фамильному портрету и который был очень богат и очень знатен, но жизнь вел чересчур уже на широкую ногу и потому оставил князю-papа очень маленькое наследство, а князь-papа, служивший некогда в гусарах, постарался наследство это сделать еще менее,
так что шестерик княжон, в сущности, причитается к лику бедных невест, и две старшие княжны наверное уже на всю свою жизнь останутся невестами неневестными.
— Что это! Только-то! Это в пользу моих-то бедных? — произносит она с милою, недовольною гримаскою; — фи, какой вы не добрый! Какой вы скупой! Извольте жертвовать больше, чтоб я могла поблагодарить вас, а то когда бы знала я это,
так и билета не дала бы вам.
— Нет, я
только любопытствую, — оправдывался философ, — и прошу просветить меня, в темноте ходящего. Что это, мода у вас нынче
такая, или что?
— Э, барышня, что это вы
такое говорите! — снисходительно усмехнулся Подхалютин, — ну, где там страдает! Наша родина вообще страдает
только тремя недугами: желудком после масленицы, тифом на Святой, по весне, да финансовым расстройством, en générale, которое, кажется, нынче перейдет в хроническое. Вот и все наши страдания.
— С надписом: «конфиденциально», — пояснил пан Ладислав, изображая сложенными пальцами одной руки на раскрытой ладони другой как бы предполагаемую надпись. —
Только будь
так ласков, брацишку, отправь поскорее… в казенном пакете, за печатью… жебы вшистко было як сенподоба.
— Как сам знаешь, — пожал плечами ксендз. —
Только думаю, что на полицмейстера натуральнее; а то что за корреспонденция у жандармов с бискупами! На полицмейстера спокойнее будет: его превелебна мосц писал уже, чтобы
так поступать нам, уж они там знают!.. Им это лучше известно!
Что ни скажешь, ни сделаешь — все это не
так, все это не по ней… одного
только этого… его-то —
только его и слушает.
— Но это не болтовня, это правда! Намедни у самого Пшецыньского спрашивали,
так он
только как-то странно улыбнулся на это и стал уверять, что вздор и выдумки. Одно уж это уверение достаточно подтверждает факт.
— Нюта, Нюта! — горько покачал он головою. — И это ты!.. это ты говоришь
такие вещи!.. Да кто это вселил в тебя мысли-то
такие?.. Боже мой! Родительское чувство… отца вдруг с собакой… со псом приравняла!.. Да что ж это, ей-Богу!.. Нюта, это не ты говоришь… это чудится мне
только!.. Нюта! родная моя!.. Поди ко мне.
«Нет, надо будет взять другие меры!.. Непременно другие меры!» — советовал он самому себе. Но какие именно будут эти предполагаемые меры, старик не определял, и даже будто избегал
такого определения: он
только как бы утешал и баюкал себя тем, что меры непременно должны быть другими. «Хорошо бы всех этих господ тово… в шею! — показал он выразительным жестом, — чтобы и духом их тут не пахло! тогда будет отлично… тогда все как нельзя лучше пойдет!.. Да-да, непременно другие меры»…
«Что ж стучаться-то, тревожить понапрасну, — подумал себе майор, — стало быть, ее там нет…
Только один лишний скандал… Нечего и спрашивать!.. А кабы ночевать осталась или заболела,
так прислали бы сказать»…
— Нет, Петр Петрович, этого быть не может, — самым уверенным тоном стал успокаивать его Устинов. — Я головой готов ручаться, что не может!.. Просто
так подурила себе немножко, а это нет, это вы
только напрасно себя беспокоите… Тут что-нибудь иное…
Майор присел на стул перед кроватью, около столика, безотчетно поправил отвернувшийся край простыни, подпер руками голову и без думы, без мысли, с одною
только болью в сердце, стал глядеть все на те же былые подушки да на тот же портрет, смотревший на него со стены добрыми, безмятежными глазами.
Так застали его первые лучи солнца. Он спал теперь сном глухим и тяжелым.
— И в самом деле, ступайте-ка вы лучше домой пока, — охотно поддакнул Полояров. —
Только уж, пожалуйста, Петр Петрович, вы ее не тово… Уж теперь мне, как жениху, предоставьте право следить за ее поступками; не вам, а мне ведь жить-то с нею,
так вы родительскую власть маленько тово… на уздечку. Ха-ха-ха!
Так, что ли, говорю-то я? ась?..
— В успехе нечего сомневаться! — авторитетно решил барон. — В этом случае, если что будет зависеть от меня, я, конечно, подтвержу одну
только голую истину. Но этого, действительно, невозможно
так оставить!
Он подождал, пригляделся и подумал, что это все
только так ему показалось.
Если когда случится то,
так непременно
такой указ надо издать, чтобы фраки и мундиры долой, а одне бы
только поддевки»…
Но мечтая
таким образом и быстро перебегая от одной мысли к другой, Шишкин вспомнил, что он сегодня очень плохо обедал, то есть, лучше сказать, совсем не обедал, а съел одну
только трехкопеечную булку, которую купил на бурлацкой пристани.
«Ну, теперь уж кончено!.. Баста навеки!.. Теперь уж нет возврата», — думал он себе — и было ему, по-вчерашнему,
так жутко и
так радостно,
только ощущения эти сказывались теперь еще ярче и сильнее.
«Нет, это не из тех, должно быть», — сомневался юноша, пытливо рассматривая соседа и слушая его болтовню, простую и, по-видимому, вполне искреннюю, вполне лишенную всяких задних мыслей. «Нет, не из тех!.. Это просто
так себе, добрый малый какой-то и
только!» — решил он и успокоился.
— Да, да; вообще в воздухе, кажись, сильно попахивает чем-то, — согласился Свитка; — но все-таки, мне кажется, что все эти бунты не приведут ни к чему большому без последовательной агитации… В этом деле, как и во всех других, нужна система, план; а без него будут одни
только отдельные вспышки. Если бы тут какая-нибудь организация была, ну тогда другое дело.
«И чего я
так испугался?» — думал Шишкин, подходя уже к своей квартире. «Ведь я сам чуть не похвастался, что как знать чего не знаешь. Может, он оттого-то
только и поглядел на меня эдак… а он ужинать приглашал!.. Дурак, право, дурак я! И с чего он вообразился мне то вдруг из тех, то вдруг шпионом, а он, кажись, просто
так себе, добрый малый и очень не глупый… А я, как дурак, струсил!»
Шишкин задумался. Предложение имело свою заманчивую сторону, но… как же те-то? Как же отказаться от блестящей перспективы быть заправским, серьезным деятелем «
такого дела» или, по крайней мере, хоть узнать бы прежде что-нибудь положительное: есть ли тут что или одна
только мистификация.