Неточные совпадения
— Вы… извините, — начал он со вздохом, спустя некоторое время. — Я должен задержать вас… тем более, что и
так вы все равно не достали
бы себе лошадей… не повезут, потому — бунт.
— Вот ваш вид; но все-таки, я полагаю, вам лучше
бы переждать немного…
— Мм… сомневаюсь, — покачал головой полковник, — да если
бы и удалось, я все-таки не рискнул
бы отпустить вас. Помилуйте, на нас лежит,
так сказать, священная обязанность охранять спокойствие и безопасность граждан, и как же ж вдруг отпущу я вас, когда вся местность,
так сказать, в пожаре бунта? Это невозможно. Согласитесь сами, — моя ответственность… вы, надеюсь, сами вполне понимаете…
Хвалынцева внутренно что-то передернуло: он понял, что
так или иначе, а все-таки арестован жандармским штаб-офицером и что всякое дальнейшее препирательство или сопротивление было
бы вполне бесполезно. Хочешь — не хочешь, оставалось покориться прихоти или иным глубокомысленным соображениям этого политика, и потому, слегка поклонившись, он только и мог пробормотать сквозь зубы...
Но… опытный наблюдатель мог
бы заметить, что полковник Болеслав Казимирович Пшецыньский сказал это «жаль»
так, что в сущности ему нисколько не «жаль», а сказано оно лишь для красоты слога. Многие губернские дамы даже до пугливого трепета восхищались административно-воинственным красноречием полковника, который пользовался репутацией хорошего спикера и мазуриста.
— Да какие же мы бунтовщики! — послышался в толпе протестующий говор. — И чего они и в сам деле, все «бунтовщики» да «бунтовщики»! Кабы мы были бунтовщики, нешто мы стояли
бы так?.. Мы больше ничего, что хотим быть оправлены, чтобы супротив закону не обижали
бы нас… А зачинщиков… Какие же промеж нас зачинщики?.. Зачинщиков нет!
Словом сказать — «пошла писать губерния!». Треск и грохот, езда и движение поднялись по городу
такие, что могло
бы показаться, будто все эти господа новый год справляют вместо января да в апреле.
— Ну, и ничего, comme vous voyez! [Как видите сами (фр.).] Но, знаете ли, как
бы ни была раздражена толпа, на нее всегда действует, и эдак магически действует, если против нее и даже,
так сказать, в сердце ее появляется человек с неустрашимым присутствием духа… Это покоряет.
— Да; но покамест-то он еще ровно ничего не сделал
такого, за что мы могли
бы заявлять нашу признательность: человек только что едва приехать успел.
— Если
бы да ежели
бы,
так и люди-то не жили
бы! — перебил ее Полояров. — Слыхали вы про это аль нет? Однако пойдемте в церковь — вон уж и козлы спешат, рубли себе чуют, — прибавил он, кивнув на приближавшегося священника с дьяконом, вслед за которыми, перепрыгивая по грязи с камушка на камушек, поспешала и маленькая фигурка Анцыфрова.
Нельзя сказать, чтобы оно кидалось в глаза своей красотой, — далеко нет; но в нем было нечто
такое, что всегда заставило
бы человека мыслящего, психолога, поэта, художника, из тысячи женских лиц остановить внимание именно на этом.
— Эх, господа гимназисты стоят-то позади его, — сказал Полояров тихо, но
так, что близ стоявшие мальчики очень хорошо могли его слышать. — Что
бы догадаться кому — стать
бы эдак на коленки да словно
бы невзначай и поджечь пальтишко, — вот
бы комедия вышла!
Многие пришли
так себе, ни для чего, лишь
бы поболтаться где-нибудь от безделья, подобно тому, как они идут в маскарад, или останавливаются поглазеть перед любой уличной сценой; многие прискакали для заявления модного либерализма; но чуть ли не большая часть пожаловала сюда с целями совсем посторонними, ради одной демонстрации, которую Полояров с Анцыфровым почитали в настоящих обстоятельствах делом самой первой необходимости.
— И
так далее! — подшепнул, на дальнем конце стола, одному из своих соседей привилегированный губернский остряк и философ, тучно упитанный и праздно проживающий Подхалютин. Известно ведь, еще по традициям былого времени, что каждый губернский город необходимо должен иметь своего собственного, местного остряка и философа, который уж
так полагается тут словно
бы по штату.
Говорил он словно
бы гладил вас по шерстке бархатною кошачьею лапкою,
так что приятное щекотанье на душе от его слов ощущалось.
Потом с точно
таким же наслаждением он наполнил другую для самого себя и, придвинув возможно ближе свое кресло, уселся как раз против Пшецыньского, затем, тихо дотронувшись обеими ладонями до его коленей и пытливо засматривая в его глаза, спросил каким-то нежно-ласковым, как
бы расслабленным и в то же время таинственно-серьезным тоном...
Сегодня они кричат: «мы царские!» — завтра перестанут, лишь
бы на нашу бедную долю доставалось побольше
таких добрых посланцев!
Если
бы только рублишек полтораста собрать,
так можно
бы и пособий кое-каких купить: грифельных досок, букварей, катехизисов, да вот по соседству тут за сто рублей в год просторную квартиру уступают, вот
бы и нанять ее под школу-то: человек до ста могло
бы обучаться!
— В
таком случае, чтобы не утруждать себя, — продолжала девушка, — вы
бы могли очень просто прибавить к моей фамилии маленькое слово «госпожа». Это ведь не трудно и вежливо.
— Ну, я насчет галантерейностей не мастер! Это все рутина-с!.. Я, извините, забываю все, что в вас эта барская закваска сидит. Я хотел только спросить, чего это вы
так ухмыляетесь, на меня глядючи? Изволили вы найти в моих словах что-нибудь смешное и несообразное? Любопытно было
бы знать, что именно?
— Ну, ну, полно, — забормотал он, словно
бы извиняясь. — Ну, Господь с тобой, Нюточка!.. Разве я тебя стесняю в чем!.. Пой себе, коли охота
такая, только дай мне уйти прежде, я уж этих песен слушать не стану.
— Да
так… не хотелось
бы дома, — замялся Ардальон, — неровно и в самом деле полиция… жандармы… Уж лучше эти дни кое-где по чужим местам переждать
бы… Спокойнее!
На душе Хвалынцева, особенно после маленькой истории с песней, было как-то смутно и неловко, словно
бы он попал в какое место не вовремя и совсем некстати,
так что, только очутившись на свежем воздухе, грудь его вздохнула легко, широко и спокойно.
— Но… как же это
так, ей-Богу!.. Одному-то?.. Уж лучше
бы как-нибудь вместе… Я тоже не хочу домой к себе… У меня тоже ведь не безопасно… Уж, право, лучше
бы вместе…
— Гм…
так и думал!..
Так и думал!.. — раздумчиво прошептал он, как
бы сам с собою. — Гм… А как он вообще до дела… безвредный?
— Для дела вообще это было
бы хорошо. И люди нашлись
бы. Я
так думаю.
— Эх!.. Как же это
так! — с раздумчивым сожалением прицмокнул да покачал головою опешенный Петр Петрович. — Ну, жаль, очень жаль!.. Ее превосходительство была
так милостива, сама даже предложила… Мы
так надеялись… Очень, очень жаль… А участие ее много помогло
бы доброму делу… Много помогло
бы!
— Да-с, вот то-то оно и есть! — в ответ на это поддразнивал его Полояров, который почти дня не пропускал без того, чтобы не побывать у Анны Петровны и, заодно уж, позавтракать там, либо пообедать, либо чаю напиться. — А кабы мы-то делали,
так у нас не то
бы было.
— Эка штука три рубля! — говорил он фыркая и задирая голову. — Оттого и сочувствует, что у Петра Петровича и у самого-то преподавание-то идет почитай что на тех же самых жандармственных принципах; а небойсь, кабы мы вели эту школу,
так нам
бы кукиш с маслом прислал! Эта присылка только еще больше все дело компрометирует.
— Ну, нет, не делайте глупостей! — стал было солидно урезонивать Подвиляньский, и эта солидность оказалась у него очень искусно сделанною,
так что даже на посторонние глаза ее смело можно
бы было принять за солидность настоящую и вполне искреннюю.
— По крайней мере, если б я был на его месте, я
бы оскорбился за мое самолюбие: господин Устинов как будто предполагает в господине Шишкине совсем глупенького неразумного ребенка, мальчишку, дурачка, которого
так вот вдруг можно взять да и подуськать на что-либо; как будто господин Шишкин недостаточно взрослый и самостоятельный юноша, чтобы действовать по собственной инициативе?
— Да что «ну-с»… «Ну-с» по-немецки значит орех! А я нахожу, что все это глупость! Какая тут дуэль? По-моему, просто: коли повздорили друг с другом, ну возьми друг друга да и потузи сколько душе твоей угодно!.. Кто поколотил, тот, значит, и прав!.. А то что
такое дуэль, я вас спрашиваю? Средневековый, феодально-аристократический обычай! Ну, и к черту
бы его!.. Но в этом в Подвиляньском все-таки этот гонор еще шляхетский сидит, традиции, знаете, и прочее…
Так вот, угодно, что ли, вам драться?
— Он хотел
бы завтра утром,
так, часов в восемь.
— Ха-ха-ха!.. Да я и не пошел
бы. Нашли дурака!.. И то уж и в секунданты-то
так только, по дружбе. Ну, а кто же у вас секундантом-то будет?
— Ну, ладно! — была
бы честь предложена, а от убытка Бог избавил!
Так так-то-с? Значит, воюем? Ну-с, а вы, господин секундант, заезжайте ко мне, либо я к вам зайду, — прощаясь обратился Полояров к Хвалынцеву; — надо ведь еще насчет места условиться.
Порою самому ему казалось, будто он совершенно равнодушен ко всему, что
бы ни случилось, и, действительно, в эти мгновения на него вдруг наплывало какое-то полнейшее, абсолютное равнодушие; а порою это жуткое нечто, этот невольный инстинкт молодости, жизни, самохранения опять-таки нойно хватал и щемил его сердце.
— А вот что было
бы не дурно! — придумал студент по прошествии некоторого времени. — У меня там, в нумере, есть с собою револьвер,
так мы вот что: завтра утром встанем-ка пораньше да отправимся хоть в ту же рощу… Я тебе покажу, как стрелять, как целить… все же
таки лучше; хоть несколько выстрелов предварительно сделаешь, все же наука!
— Не стоит, мой ангел, ей-Богу, не стоит! — промолвил он с равнодушной гримасой; — ведь уж коли всю жизнь не брал пистолета в руки,
так с одного урока все равно не научишься. Да и притом же… мне
так сдается… что в человека целить совсем не то, что в мишень, хоть
бы этот человек был даже и Феликс Подвиляньский, а все-таки…
В это время кто-то постучался в двери. Приятели изумленно переглянулись: «кто
бы мог быть в
такую пору столь ранним посетителем?»
Иным хотелось самолично участвовать в спектакле, в числе действующих лиц, дабы публично обнаружить свои таланты и прелести, причем особенно имелся в виду блистательный и дорогой гость: каждая мечтала
так или иначе затронуть его баронское сердце, и поэтому каждая наперерыв друг перед дружкой изощряла все силы остроумия и фантазии насчет туалета: madame Чапыжниковой хотелось во что
бы то ни стало перещеголять madame Ярыжникову, a madame Пруцко сгорала желанием затмить их обеих, поэтому madame Чапыжникова тайком посылала свою горничную поразведать у прислуги madame Ярыжниковой, в чем думает быть одета их барыня, a madame Пруцко нарочно подкупила горничных той и другой, чтоб они сообщали ей заранее все таинства туалета двух ее приятельниц.
— Что это! Только-то! Это в пользу моих-то бедных? — произносит она с милою, недовольною гримаскою; — фи, какой вы не добрый! Какой вы скупой! Извольте жертвовать больше, чтоб я могла поблагодарить вас, а то когда
бы знала я это,
так и билета не дала
бы вам.
В кабинете Констанции Александровны дверь была весьма предусмотрительно заперта на задвижку. Тяжелая портьера вплотную закрывала ее собою. Шторы на окнах тоже были опущены,
так что ничей нескромный глаз не мог
бы подглядеть и ничье постороннее ухо не могло
бы подслушать того, что делалось в данную минуту в комфортабельном кабинете славнобубенской губернаторши.
— С надписом: «конфиденциально», — пояснил пан Ладислав, изображая сложенными пальцами одной руки на раскрытой ладони другой как
бы предполагаемую надпись. — Только будь
так ласков, брацишку, отправь поскорее… в казенном пакете, за печатью… жебы вшистко было як сенподоба.
В кухмистерской, на Московской улице, точно
так же при входе его весьма многие из присутствующих, знавших его в лицо, прерывали некоторые из своих разговоров, переглядывались и перешептывались между собою и окидывали его иногда каким-то осторожным, неприязненным взором. При встречах на улице очень многие из знакомых делали вид, будто не замечают его, и на поклон отвечали словно
бы нехотя, вскользь, торопливо и с видимым смущением.
— Ну, уж нет! Этого не будет! — опять-таки решительным тоном возразил Петр Петрович. — Гостя, каков
бы он ни был, в моем доме оскорблять не позволю, потому что он гость мой.
«Нет, надо будет взять другие меры!.. Непременно другие меры!» — советовал он самому себе. Но какие именно будут эти предполагаемые меры, старик не определял, и даже будто избегал
такого определения: он только как
бы утешал и баюкал себя тем, что меры непременно должны быть другими. «Хорошо
бы всех этих господ тово… в шею! — показал он выразительным жестом, — чтобы и духом их тут не пахло! тогда будет отлично… тогда все как нельзя лучше пойдет!.. Да-да, непременно другие меры»…
«Что ж стучаться-то, тревожить понапрасну, — подумал себе майор, — стало быть, ее там нет… Только один лишний скандал… Нечего и спрашивать!.. А кабы ночевать осталась или заболела,
так прислали
бы сказать»…
— Экая важность, что у него! — возразила девушка, успевшая уже оправиться и даже несколько успокоиться и облегчить себя тем, что отец
так мягко встретил ее. — Что у него, что в другом месте, — не все ли равно? А зачем притесняешь меня? Кабы ты больше уважал мои человеческие права, я
бы не ушла от тебя. А ушедши, куда же мне было деваться? Конечно, к Полоярову, потому мы друзья с ним.
Кабы у меня была лишняя комната, я
бы, конечно, уступил ее, а нет комнаты,
так где же мне взять?
Если когда случится то,
так непременно
такой указ надо издать, чтобы фраки и мундиры долой, а одне
бы только поддевки»…