Неточные совпадения
— Ай-ай-ай, Лев Александрович!
Как же ж это вы так легкомысленно относитесь к этому! «Пускай едет»! А
как не уедет? А
как пойдет в толпу да
станет бунтовать, да
как если — борони Боже — на дом нахлынут? От подобных господчиков я всего ожидаю!.. Нет-с, пока не пришло войско, мы в блокаде, доложу я вам, и я не дам лишнего шанса неприятелю!.. Выпустить его невозможно.
— Да ведь это по нашему, по мужицкому разуму — все одно выходит, — возражали мужики
с плутоватыми ухмылками. — Опять же видимое дело — не взыщите, ваше благородие, на слове, а только
как есть вы баре, так барскую руку и тянете, коли говорите, что земля по закону господская. Этому никак нельзя быть, и никак мы тому верить не можем, потому — земля завсягды земская была, значит, она мирская, а вы шутите: господская!
Стало быть, можем ли мы верить?
Когда деревня была собрана, он энергически
стал укрощать бунтовщиков, но бунтовщики, по обыкновению, за бунтовщиков себя не признали, и потому полковник прибегнул к укрощению еще более энергическому
с помощью десятка казаков, которые,
как известно, имеют обыкновение носить при себе нагайки.
Такая мысль не могла не прийтись по вкусу гимназистам, и потому исполнение ее нимало не замедлилось. Один шустрый мальчуган пробрался
как раз к частному,
стал совсем близко его и — точь-в-точь по рецепту Полоярова — опустясь
с земным поклоном на колени, приблизил свечу свою к краю форменного пальто пристава. Толстый драп тотчас же задымился и распространил вокруг себя запах смрадной гари.
— Я говорю, господа, о факте… о тысяче вопиющих фактов, — начал было он снова,
как вдруг, в эту самую минуту, лихо подкатила к паперти полицмейстерская пара впристяжку — и
с пролетки спрыгнул экс-гусар Гнут вместе
с жандармским адъютантом. Гремя по ступенькам своими саблями, спешно взбежали они на паперть и… красноречие Полоярова вдруг куда-то испарилось. Сам Полояров даже
как будто
стал немножко поменее ростом, и пальто его тоже как-то вдруг само собою застегнулось, сокрыв под собою красный кумач рубашки.
Не
станем изображать читателю,
как гости истребляли закуски,
как приналегли они на желудочные, тминные, листовки и померанцевки,
как задвигались и загремели стулья,
с какими плотоядными улыбками расселись все на подобающее каждому место,
как величественно священнодействовал у особого стола клубный метрдотель Кирилла, направляя во все концы столов ряды лакеев
с многоразличными яствами, за коими в порядке следовали многоразличные пития, — скажем только одно, что барон сидел на самом почетном месте, между Непомуком и князем Кейкулатовым, и что сам Кирилла никому не пожелал уступить честь прислуживать этим трем лицам: редкий и высший знак почтения со стороны амбициозного Кириллы.
— «Ухмыляюсь» я,
как вы выразились, тому, — начала она еще
с большим спокойствием, — что мне жалко вас
стало. Ну, что вы нас, девчонок, удивляете вашим радикализмом!.. Это не трудно. А жалко мне вас потому, что вы сами ведь ни на горчичное зерно не веруете в то, что проповедуете.
Полояров снова было запел
как ни в чем не бывало, но Татьяна Николаевна тотчас же поднялась
с места, мигнула Устинову и громко
стала прощаться со своей подругой. Вслед за ней поднялись и Устинов
с Хвалынцевым. Подвиляньский, обладавший большим тактом, чем его приятель Полояров, перестал аккомпанировать и тоже взялся за шляпу.
— Подумаем и придумаем,
с Божьею помощью! — сказал он, покорно склоняя голову,
как пред высшей волей Провидения. — Сказано: толцыте и отверзится, ищите и обрящете — ну,
стало быть, и поищем! А если что нужно будет, я опять уведомлю пана.
Наконец, все эти удовольствия достойно увенчаются балом, который, так сказать, добьет милого неприятеля, ибо на бал madame Гржиб явится в блестящем ореоле своей красоты, прелестей, грации, своих брюсселей и своих брильянтов — и блистательный гость расстанется
с городом Славнобубенском, а главное,
с нею,
с самой представительницей этого города, вконец очарованным, восхищенным и…
как он
станет потом там, в высоких сферах Петербурга, восторженно рассказывать о том,
какой мудрый администратор Непомук Гржиб и что за дивная женщина сама madame Гржиб, и
как она оживляет и освещает собою темные трущобы славнобубенского общества,
как умеет благотворить, заботиться о «своих бедных» и пр. и пр.
—
С какой же
стати! Да и что же за шутки? Разве такими вещами можно шутить?
Не далее
как год назад ведь это прелесть что за девочка была — сами, чай, помните! — а ныне (старик
с боязливою осторожностью покосился на дверь и значительно понизил голос), ныне — Бог ее знает! какая-то нервная, раздражительная
стала.
— Да ты сама-то, Нюта,
как говоришь со мной,
с отцом-то своим? Что ж, тебе Полояров ближе отца
стал, что ли?
— Это, наконец, уж Бог знает чтó такое! — в прежнем тоне продолжал Непомук; — до которых же пор будут продолжаться эти вмешательства!.. Ведь я не вмешиваюсь в его управление,
с какой же
стати он в мое вмешивается? Этого, наконец, уже нельзя более терпеть, и я решительно намерен сделать представление об ограждении себя на будущее время.
«Ведь не может же быть, чтобы мистификация! Да и
с какой же
стати?» — рассуждал он сам
с собою. — «
Какой же дурак, ради одной шутки,
станет посылать такие деньги? А если кто-нибудь и решился оказать мне помощь, так тот, конечно, не
стал бы шутить и издеваться надо мною. Это было бы несообразно».
Шишкина так и подмывало схватиться
с места и сказать ему: «Ан, нет, мол, есть же! есть!» и показать в подтверждение полученное им письмо и деньги и для окончательной убедительности признаться, что сам он член тайного общества и что,
стало быть, русские не совсем уж круглые дураки и презренные рабы,
какими изволит изображать их господин Свитка. Однако же попридержал на время свою прыть «под страхом неминуемой ответственности».
— Дело в том, что дня через два-три мы отправимся
с вами по Поволжью: где пешочком, где на лодочке, а где и конно,
как случится; ну, и
станем мужичкам православным золотые грамоты казать. Понимаете-с? — прищурился Свитка. — Нынче вечером будьте у меня: я покажу вам экземплярчик, и вообще потолкуем, условимся, а пока прощайте, да помните же хорошенько все, чтó сказал я вам.
Как часто бывает
с человеком, который в критическую минуту полнейшего отсутствия
каких бы то ни было денег начинает вдруг шарить по всем карманам старого своего платья, в чаянии авось-либо обретется где какой-нибудь забытый, завалящий двугривенник, хотя сам в то же время почти вполне убежден, что двугривенника в жилетках нет и быть не может, — так точно и Ардальон Полояров, ходючи по комнате, присел к столу и почти безотчетно
стал рыться в ящиках, перебирая старые бумаги, словно бы они могли вдруг подать ему какой-нибудь дельный, практический совет.
И комфортно рассевшись в глубоком кресле да заложив нoгy на ногу, Ардальон Михайлович, не без внутреннего удовольствия, принялся за чтение и читал, что называется,
с чувством,
с толком,
с расстановкой, наблюдая время от времени из-под своих очков,
какое действие производит его
статья на Калистрата Стратилактовича. Но вначале не было заметно никакого действия. Верхохлебов даже пренебрежительно перебил его...
— Ну, нет, милый! Это ты, должно, блазное слово молвишь! Чтобы русский человек малых ребят
стал штыком колоть, этого ни в жизнь невозможно! Вот у нас, точно что бывало, злотворцы наши, чиновники земские понаедут, молельни позапирают, иконы святые отберут, иной озорник и надругательство
какое сотворит, это все точно бывает об иную пору, а чтобы баб
с ребятами в церкви колоть — это уж неправда!
— Эх, голова!
как это так легко сказать! — горячо вступился Свитка. — Если нам
с тобой хорошо жить на свете, и никто нас не обижает, разве мы
станем бунтовать? — да Господи помилуй! Зачем нам это?
С того самого раза,
как Стрешнева пригласила его к себе, после сходки у Лубянской, он часто и почти ежедневно
стал бывать в доме ее тетки.
— Э! дурак был… не умел воспользоваться! —
с досадой сорвалось у него
с языка, и студент заметил,
как лицо его передернула какая-то скверная гримаска досадливого сожаления о чем-то. Но Ардальон вдруг спохватился. — То есть вот видите ли, —
стал он поправляться в прежнем рисующемся тоне, — все бы это я мог легко иметь, — капитал, целый капитал, говорю вам, — потому все это было мое, по праву, но… я сам добровольно от всего отказался.
Ему показалось, что на него весьма многие
стали вдруг косо глядеть, что некоторые
как будто уклонились от встречи
с его взглядом, от его поклона, что самые речи
как будто
становились сдержаннее при первом его появлении в том или другом месте толпы.
—
Стало быть, в данную минуту вы уже в руках тайной полиции, которая может сделать
с вами все, что заблагорассудит, и никто знать этого не будет, потому что никто не знал и не видел,
как и где, и кем и когда вы арестованы.
Но ему
становилось досадно при сознании, что вот этот человек,
с которым он едва знаком, забирает над ним какую-то силу, какое-то нравственное преобладание, от которых, пожалуй, можно и освободиться, да только не иначе,
как в явный ущерб самому себе же.
Но, подчиняясь, невольно
становишься в соприкосновение
с какою-то таинственной и,
как кажется, правильно и прочно организованной силой.
— Где?.. А, вы сомневаетесь!.. Я скажу вам где! Хоть бы в Варшаве… Боже мой!..
Как сейчас помню… это было только семь месяцев назад… На Зигмунтовой площади, пред замком, стояли тысячи народа… Я тут же, в одном из домов, глядела
с балкона… Вечер уж был, темно
становилось; солдаты ваши стояли против народа; в этот день они наш крест изломали… и вдруг раздались выстрелы… Помню только какой-то глухой удар и больше ничего, потому что упала замертво.
Он стоял и слушал,
как переливались эти звуки,
как окрылялись они парящею в небеса силой, словно грозно молящие стоны и вопли целого народа, и
как потом
стали стихать, стихать понемногу, переходя в более мягкие, нежные тоны — и вдруг, вместе
с этим переходом, раздался страстно-певучий, густой и полный контральто Цезарины...
— Н-нет… Я позволяю себе думать, что опасения вашего превосходительства несколько напрасны, — осторожно заметил Колтышко. — Мы ведь ничего серьезного и не ждали от всей этой истории, и не глядели на нее
как на серьезное дело. Она была не больше
как пробный шар — узнать направление и силу ветра; не более-с! Польская фракция не выдвинула себя напоказ ни единым вожаком;
стало быть, никто не смеет упрекнуть отдельно одних поляков: действовал весь университет, вожаки были русские.
Так часто бывает
с людьми, которые знают, что им нужно, например, съездить туда-то и сделать то-то, но которым исполнить это почему-либо неприятно или неловко, совестно, тяжело, и они день за день откладывают свое решение, и
с каждым днем выполнение данного решения
становится для них все труднее, все неловче и тяжелее, тогда
как сразу, по первому порыву, оно было бы неизмеримо и легче, и проще, и короче.
Слова: «ассоциация, труд, капитал, разделение труда, индифферентизм, дело, подлость, подлецы, правомерность, целесообразность, коммунизм, прогрессизм, социализм, позитивизм, реализм» и т. п. каскадом лились
с языка Лидиньки, которая
с переездом в Петербург,
как заметила теперь Стрешнева,
стала еще бойче и в известном направлении полированнее.
Родитель даже очень полюбил своего зятька и по прошествии трех лет отписал ему, что так
как его родительское здоровье
становится плохо, то и хотел бы он последние дни свои провести
с детьми и внуками, а посему выходи-ко в отставку и перебирайся ко мне в деревню.
Гости разъехались. Сусанна
стала хлопотать над устройством комнаты для Нюточки и кое-как приладила ей на диване постель. Нюточка все время сама помогала доброй вдовушке в этих не особенно сложных и непродолжительных хлопотах. Менее чем в четверть часа все было уже готово, и Сусанна простилась
с Лубянской, сказав, что ей невмоготу спать хочется,
как всегда, когда в коммуне бывает много гостей.
Нюточка осталась одна и медленно, в раздумье,
стала раздеваться. Это раздумье брало ее насчет Полоярова: он как-то так странно и неловко встретился
с нею,
как будто эта встреча почему-то была ему не по нутру, почему-то досадна и неприятна; что же это значит?
как понять ей это?.. А между тем… между тем, не могла же она и не приехать: на это вынудила крайняя необходимость. Чем же теперь все это кончится, и что дальше будет?
— За мною!.. Чтó это значит «за мною»?!. я попрошу вас не употреблять таких выражений. Это глупо и пошло, потому что вы очень хорошо знаете, что тут не я, а коммуна,
стало быть, и вы, и Сусанна Ивановна, и все! Я не для себя беру, а для коммуны! А по мне, пожалуй, черт
с вами! распоряжайтесь сами
как знаете! Посмотрю я, как-то вы без меня управитесь!
— Одного я только боюсь, — совсем уже тихим шепотом прибавила она, помолчав немного, — вида-то у нее при себе никакого нет; и когда я спросила про то господина Полоярова, так они очень даже уклончиво ответили, что вид им будет; однако вот все нет до сей поры. А я боюсь, что
как неравно — не дай Бог — умрет, что я
с ней тут
стану делать-то тогда без вида? Ведь у нас так на этот счет строго, что и хоронить, пожалуй, не
станут, да еще историю себе
с полицией наживешь… Боюсь я этого страх
как!
Канкан самый неистовый, невообразимый
стал процветать
с зимы 1861 года,
как раз после студентских историй, и все шел crescendo и crescendo,
с шумом,
с блеском и треском, так что к весне изображаемого времени, покрытый скандальным ореолом своей блистательной славы, достиг уже полного апогея.
— А я бы на твоем месте и непременно женился бы! И чем скорее, тем лучше! — резонерским тоном заговорил пан грабя. — Если действительно,
как ты говоришь, из нее веревки вить можно, да еще если к тому же эта добродетель ни в чем отказывать не умеет, а для тебя готова всем пожертвовать — я бы вот сию же минуту «к алтарю». К алтарю, сударыня, без всяких разговоров! И пусть себе Исайя ликует по-москéвську! Я тоже
стану ликовать
с ним вместе!
Бог весть
как и отчего, члены и сами не понимали, только
с отсутствием Луки все у них
стало не клеиться.
Письмо это сначала озадачило всех слушателей. Малгоржан уже
стал было сладко улыбаться своими жирными глазами. Анцыфров ласково заегозил и головенкой, и руками, и ногами — точь-в-точь
как маленький песик
с закорюченным хвостиком, а князь просто заржал от восторга и, слюняво сюсюкая, горячо ухватил и тряс руку Полоярова...
— Ладно, ладно! А вы нам, милостивый государь, извольте все-таки отчеты представить! — завопило на Полоярова все общество, вконец уже оскорбленное последней выходкой. — Вы нам отчеты подайте, а если через два дня у нас не будет отчетов, так мы их у вас гласно, печатным образом потребуем! В газетах отшлепаем-с! И посмотрим,
какие тогда-то вот письма к вам
станет Герцен писать!
Она была
с ним
как и всегда, словно бы ничего такого и не случилось, словно жизнь и не должна теперь ни на волос измениться; напротив, Сусанна
как будто
стала еще теплее и мягче, еще любовнее
с ним, оттого что для нее была ужасна мысль потерять его навеки.
Она не сознавала, но чувствовала, что
с той минуты,
как спасла его от смерти и сохранила для самой себя, он
стал ей еще милее и дороже.
Странное дело, — но то, что в первое время их близких отношений было для нее не более
как прихотью, капризом, новым развлечением от надоевшего кузена, то
с течением времени, и особенно после свадьбы,
стало для нее дорогим и заветным.
Даже в таких отдаленных от места катастрофы улицах,
как Офицерская, заметно было сильное, необычное движение, а в Мещанской
становилось уже тесно от столпления двух потоков народа, из которых один стремился на пожар, а другой убегал
с пожара.
— Эх, да ведь надо ж
с собой делать что-нибудь! — беззаветно махнул рукою Лубянский. — Ведь меня тоже тоска взяла жить-то так,
как я живу! Сами вы посудите, сударыня, что бы я
стал делать? Вернуться в Славнобубенск — ну, претит мне это! Не могу! И думал уж было, да не могу!.. И вы сами, конечно, хорошо понимаете мои чувства, отчего и почему не могу я… ведь там мне на каждом шагу…
С той минуты,
как в Сусанне исчезла для него москевка и возродилась женщина, называвшаяся его женою, эта сокровенная мука
стала грызть его душу.
Он знал, что она настойчиво
стала бы просить его отказаться под
каким бы то ни было предлогом от казенного поручения, что в крайнем случае сама решилась бы ехать
с ним, убедила бы, умолила бы его своею любовью согласиться на это.