Неточные совпадения
Почти перед самым крыльцом
был теперь поставлен столик, которого прежде адъютант не заметил. Он
был покрыт чистой, белой салфеткой с узорчато расшитыми каймами, и на нем возвышался, на блюде, каравай пшеничного хлеба да солонка, а по бокам, обнажа свои головы, стояли двое почтенных, благообразных
стариков, с длинными, седыми бородами, в праздничных синих кафтанах.
Поручик, юный годами и опытностью, хотя и знал, что у русских мужиков
есть обычай встречать с хлебом и солью, однако полагал, что это делается не более как для проформы, вроде того, как подчиненные являются иногда к начальству с ничего не значащими и ничего не выражающими рапортами; а теперь, в настоящих обстоятельствах, присутствие этого стола с этими
стариками показалось ему даже, в некотором смысле, дерзостью: помилуйте, тут люди намереваются одной собственной особой, одним своим появлением задать этому мужичью доброго трепету, а тут вдруг, вовсе уж и без малейших признаков какого бы то ни
было страха, выходят прямо перед ним, лицом к лицу, два какие-то человека, да еще со своими поднесениями!
— Бунтовщики!.. Обмануть надеетесь!.. Задобрить хотите! — закричал и затопал он на
стариков. — Тут с бунтовщиками угощаться не станут! К вам приехали порядок водворять, а не
есть тут с вами!.. Вон отсюда!.. Убрать все это сейчас же!.. Вот я вас!
Приговорены
были к наказанию и к ссылке в Сибирь несколько десятков народу, вместе с зачинщиками, в числе которых
были два
старика, подносившие хлеб-соль, молодой парень, вытащенный вчера становым в качестве зачинщика, и тот десяток мужиков, которые добровольно вышли вперед переговорщиками от мира.
Сам я кое-как грамоте обучаю; закон Божий — пречистенский дьякон, отец Сидор, ходит преподавать; Андрей Павлыч по арифметике, а Татьяна Николаевна с Анютой мне,
старику, насчет грамоты помогают, да вот тоже которые девочки
есть у нас, так тех рукоделию разному обучают.
— Нет, батюшка, извините меня,
старика, а скажу я вам по-солдатски! — решительным тоном завершил Петр Петрович. — Дело это я почитаю, ровно царскую службу мою, святым делом, и взялся я за него, на старости лет, с молитвой да с Божьим благословением, так уж дьявола-то тешить этим делом мне не приходится. Я, сударь мой, хочу обучать ребят, чтоб они
были добрыми христианами да честными русскими людьми. Мне за них отчет Богу давать придется; так уж не смущайте вы нашего дела!
— Что-с? Пшецыньского? — слегка прищурился на него
старик. — Я, сударь мой, турка не пугался, черкеса не пугался, да англичанина с французом не испугался, так уж вашего-то Пшецыньского мне и Бог да и совесть бояться не велели! А песню-то вы все-таки не
пойте!
Это походило на какую-то угрозу. Взволнованный
старик в замешательстве, с невыразимою тоскою бросил тихий взгляд на свое детище. По всему
было видно, что он любит свою дочку беспредельно, до безумия, до всякой слабости.
Старик умел служить и точно исполнять приказания, умел когда-то стойко драться с неприятелем и стоять под огнем, но никогда, во всю свою жизнь, и ни о чем не умел просить какое бы то ни
было «начальство» или какую бы то ни
было «знатность». Поэтому и в данную минуту он почти совсем переконфузился, особенно встречая на себе этот неотводный, вопросительный взгляд губернаторши.
Не далее как год назад ведь это прелесть что за девочка
была — сами, чай, помните! — а ныне (
старик с боязливою осторожностью покосился на дверь и значительно понизил голос), ныне — Бог ее знает! какая-то нервная, раздражительная стала.
Отчего же глупы да пошлы? ведь и между нами
были же и умные, и честные, и образованные люди — да вот хоть взять теперь нам
старика Алексея Петровича Ермолова или, например, покойник Воронцов Михайло Семенович, — ведь это все какие люди-то! справедливые, твердые, самостоятельность-то какая!
Ведь и сами же они
будут стариками — значит, и их заплюют?
— Шпионов не бывало и бывать не
будет, — категорически ответил
старик, поднявшись с места, — а Андрей Павлыч
будет! И пока я жив, я никому не позволю оскорбить его в моем доме, и никто этого не осмелится!
— Нюта! Нюточка! голубчик!.. Куда ты!.. вернись! вернись, Христа ради! — вдруг переполошившись, схватился
старик вдогонку за дочерью. Словно ошалелый, выбежал он за калитку и, как
был в одном халате, без шапки побежал по улице.
«Нет, надо
будет взять другие меры!.. Непременно другие меры!» — советовал он самому себе. Но какие именно
будут эти предполагаемые меры,
старик не определял, и даже будто избегал такого определения: он только как бы утешал и баюкал себя тем, что меры непременно должны
быть другими. «Хорошо бы всех этих господ тово… в шею! — показал он выразительным жестом, — чтобы и духом их тут не пахло! тогда
будет отлично… тогда все как нельзя лучше пойдет!.. Да-да, непременно другие меры»…
Старика словно ветром шатнуло, так что он едва успел ухватиться за перила. Это
было слово, которого он сам себе не смел выговорить, предположение, которого страшился, вопрос, которого даже не дерзал он задать себе. Несколько секунд простоял Петр Петрович в немом раздумье и, наконец, снова повернулся к Лидиньке.
И
старик торопливым шагом побрел от ворот, где провожал его глазами удивленный дворник. Устинов пошел следом и стал замечать, что Лубянский усиленно старается придать себе бодрость. Но вот завернули они за угол, и здесь уже Петр Петрович не выдержал: оперши на руку голову, он прислонился локтями к забору и как-то странно закашлялся; но это
был не кашель, а глухие старческие рыдания, которые, сжимая горло, с трудом вырывались из груди.
Учитель тихо отошел на несколько шагов в сторону, чтобы не мешать своим присутствием этому порыву глубокого горя, и в то же время не спускал внимательных глаз со
старика,
будучи готов при первой надобности подать ему какую-либо помощь. Прошло несколько минут, пока нарыдался Лубянский. Тихо отклонясь от забора, он, шатаючись, сделал два шага и присел на тумбу, подперев свой лоб рукою.
Столь же, по-видимому, бодро вошел
старик и в комнату. Сонная кухарка зажгла ему свечу и поставила ее на стол, где еще с десяти часов вечера
был собран холодный ужин, за который майор никогда не садился без дочери. Два прибора и закуска до сих пор оставались нетронутыми.
Но
старик не обрадовался. Великодушие Ардальона не произвело на него ни малейшего эффекта. Он стоял в глубокогрустном и сосредоточенном раздумье, и только глаза его
были устремлены на головку дочери, с какою-то болезненно-тоскливою нежностью.
Старик Иосаф
был прежде всего твердый русский человек, который презирал всякую кривду, всякое шатание житейское, как умственное, так и нравственное, шел неуклонно своим прямым пугем, паче зеницы ока оберегая русские интересы православной русской церкви и своей многочисленной паствы; он охотно благословлял и содействовал открытию воскресных и народных школ, но не иначе как под руководством священников или людей лично ему известных; к нему шел за советом и помощью всякий, действительно нуждающийся в совете либо в помощи, и никогда не получал себе отказа.
С Полояровым отношения его
были суховато-вежливы: в них проглядывало такое чувство, как будто, подавая руку Ардальону или говоря с ним,
старик боялся
быть укушенным какой-нибудь гадиной или чем-нибудь запачкаться, — чувство, давно не испытанное его простым, отзывчиво откровенным сердцем.
— Ну его к черту! — нервно дрогнул голос
старика. — Брось, Нюта!.. брось!.. Не стоит!.. Не думай ты о нем больше!.. Право!.. Весь-то он, как
есть, одной твоей слезинки не стоит!.. Ну его!.. Ей-Богу, говорю, — брось ты все это!
По городу стало известно, что в следующее воскресенье владыка в последний раз
будет литургисовать в кафедральном соборе. Эта литургия смущала несколько полковника Пшецыньского и Непомука. И тот и другой ожидали, что
старик не уйдет без того, чтобы не сказать какое-нибудь громовое, обличающее слово, во всеуслышание православной паствы своей. И если бы такое слово
было произнесено, положение их стало бы весьма неловким.
— Не частичку, а все, что имел! — выразительно поправил Лубянский; — и завещал нам еще
быть твердыми и честными людьми русскими. Впрочем, это до вас, господа, не касается: вы ведь поляки. — И, проговорив все это довольно резким тоном,
старик круто повернул от них в другую сторону.
— Э, батюшка, время! Он принимает только до одиннадцати часов, а в одиннадцать к нему являются с докладами, а в двенадцать уже уезжает на службу, — то
есть преаккуратный
старик, я вам скажу! Вы теперь поезжайте к Колтышке: он вас
будет ждать.
— Н-ну… Сюрприз для
старика! — тихо, с испугом и озабоченно проговорил Устинов. — Я, признаться, и прежде еще подозревал, что не что иное, как это и
есть настоящая причина ее побега, но… Петр-то Петрович… как только он это вынесет!..
— Не беспокойтесь, вид
будет: ее отец теперь приехал, — успокоил ее Устинов. — Я вот сейчас съезжу за
стариком и привезу его…
Андрей Павлович молчал либо старался отделываться фразами и вопросами о совсем посторонних предметах, но все это как-то не клеилось, как-то неловко выходило. Он боялся, он просто духом падал пред необходимостью раскрыть
старику всю ужасную истину. «Тот же нож», — думал он. — «Возьми его да и ударь ему прямо в сердце… то же самое
будет!»
Старуха Стрешнева, боясь, как бы потеря дочери не произвела на
старика слишком сильного потрясения и как бы он в конце не затосковался в одиночестве, думала хоть чем-нибудь рассеять его на первое время, чтоб
был он больше на людях, а не наедине с самим с собою, и потому предложила ему перебраться, пока что, к ней на квартиру.
— Замечаете вы, — обратилась к нему Татьяна, — как спокоен старик-то? Я думала
было, что это окончательно убьет его, но нет, — слава Богу, ничего еще пока… держится.
Неточные совпадения
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё
было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: //
Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
И чье-нибудь он сердце тронет; // И, сохраненная судьбой, //
Быть может, в Лете не потонет // Строфа, слагаемая мной; //
Быть может (лестная надежда!), // Укажет будущий невежда // На мой прославленный портрет // И молвит: то-то
был поэт! // Прими ж мои благодаренья, // Поклонник мирных аонид, // О ты, чья память сохранит // Мои летучие творенья, // Чья благосклонная рука // Потреплет лавры
старика!
Тут
был, однако, цвет столицы, // И знать, и моды образцы, // Везде встречаемые лица, // Необходимые глупцы; // Тут
были дамы пожилые // В чепцах и в розах, с виду злые; // Тут
было несколько девиц, // Не улыбающихся лиц; // Тут
был посланник, говоривший // О государственных делах; // Тут
был в душистых сединах //
Старик, по-старому шутивший: // Отменно тонко и умно, // Что нынче несколько смешно.
Онегин
был готов со мною // Увидеть чуждые страны; // Но скоро
были мы судьбою // На долгий срок разведены. // Отец его тогда скончался. // Перед Онегиным собрался // Заимодавцев жадный полк. // У каждого свой ум и толк: // Евгений, тяжбы ненавидя, // Довольный жребием своим, // Наследство предоставил им, // Большой потери в том не видя // Иль предузнав издалека // Кончину дяди
старика.
Муразов поклонился и прямо от князя отправился к Чичикову. Он нашел Чичикова уже в духе, весьма покойно занимавшегося довольно порядочным обедом, который
был ему принесен в фаянсовых судках из какой-то весьма порядочной кухни. По первым фразам разговора
старик заметил тотчас, что Чичиков уже успел переговорить кое с кем из чиновников-казусников. Он даже понял, что сюда вмешалось невидимое участие знатока-юрисконсульта.