Неточные совпадения
— Зачем кончать… Там, слышно, теперича воля заправская. Сказывали, будто с Питера енарал наехал в Снежки —
будет мужикам снежковским волю вычитывать… И мы, значит, слухать
идем.
— Ты, батюшко, сказывали, питерского енарала передовой… Рассуди, кормилец! Волю скрасть хотят у нас! То
было волю объявили, а ныне Карла Карлыч, немец-то наш, правляющий, на барщину снова гонит, а мы барщины не желаем, потому не закон… Мы к тебе от мира; и как ежели что складчину какую, так ты не сумлевайся: удоблетворим твоей милости, — только обстой ты нас… Они все супротив нас
идут…
— М-да… «енарал»… Пропишет он им волю! — с многозначительной иронией пополоскал губами и щеками полковник, отхлебнув из стакана глоток пуншу, и повернулся к Хвалынцеву: — Я истощил все меры кротости, старался вселить благоразумие, — пояснил он докторально-авторитетным тоном. — Даже пастырское назидание
было им сделано, — ничто не берет! Ни голос совести, ни внушение власти, ни слово религии!.. С прискорбием должен
был послать за военною силой… Жаль, очень жаль
будет, если разразится катастрофа.
Физиономию господина станового передернуло очень кислой гримасой, однако, нечего делать, он махнул рукою под козырек и потрусил к толпе. Там поднялось некоторое движение и гул. Становой ухватил за шиворот первого попавшегося парня и потащил его к крыльцу. Парень
было уперся сначала, но позади его несколько голосов ободрительно крикнули ему: «не робей, паря! не трусь! пущай их!» — и он покорно
пошел за становым, который так и притащил его за шиворот к адъютанту.
И что досаднее всего, — это держимордничество проявилось как-то так внезапно, почти само собою, даже как будто независимо от его воли, и теперь, словно сорвавшийся с корды дикий конь,
пошло катать и скакать через пень в колоду, направо и налево, так что юный поручик, даже и чувствуя немножко в себе Держиморду,
был уже не в силах сдержать себя и снова превратиться в блестящего, рассудительного адъютанта.
— Конечно, — прибавлял Корытников, — я знал, что
иду почти на верную смерть, я понимал всю страшную опасность своего положения; но я
шел… я
шел… puisque la noblesse oblige… [Поскольку положение обязывает… (фр.).] Это
был мой долг.
Другую партию составляли, в некотором роде, плебеи: два-три молодых средней руки помещика, кое-кто из учителей гимназии, кое-кто из офицеров да чиновников, и эта партия оваций не готовила, но чутко выжидала, когда первая партия начнет их, чтобы заявить свой противовес, как вдруг генерал с его адъютантом неожиданно
был вызван телеграммой в Петербург, и по Славнобубенску
пошли слухи, что на место его едет кто-то новый, дабы всетщательнейше расследовать дело крестьянских волнений и вообще общественного настроения целого края.
— Так, стало
быть, вы, барон, полагаете, что войска
посылать не следует? — совещательно обратился к нему Непомук, заранее изображая выражением своего лица полнейшее и беспрекословное согласие с мнением блистательного гостя.
На вид ей казалось лет семнадцать, но она
была старше: ей
пошел уже двадцатый год.
В это время совершенно случайно проходил по улице взвод Инфляндманландского пехотного полка. Но стоявшей кучке не
была известна эта случайность. Кто-то крикнул «войско
идет!» — и это слово как-то жутко подействовало на многих: вскинули глаза вдоль улицы и, действительно, увидели несколько штыков. Анцыфров внимательно стал отыскивать глазами своего патрона и друга, но друг его, Полояров, неизвестно куда успел уже исчезнуть.
В одном конце стола кто-то предложил уж
было составить и
послать телеграмму.
— Все, чтó пригодно, то останется, а о тех, которые
будут забраны, и в семьях, и в обществе
пойдут толки, сожаления, сетования да ропот…
Волоса ее точно так же
были острижены; но то, что довольно еще
шло к молодому личику хозяйки, вовсе уж
было не к лицу ее двадцатисемилетней гостье, придавая всей физиономии ее не то какой-то птичий, не то — деревянно-кукольный и даже неприятный характер.
— Ну, ин
быть по-вашему! Куда ни
шло! — махнул наконец рукой Ардальон после некоторого колебания и стал прощаться.
Объявление, положенное на столе сборной учительской комнаты, извещало господ учителей об экстренном заседании совета гимназии, которое имеет
быть сегодня, в два с половиною часа пополудни. Учителя более или менее знали уже, о чем
пойдет речь на этом заседании.
— Ха-ха-ха!.. Да я и не
пошел бы. Нашли дурака!.. И то уж и в секунданты-то так только, по дружбе. Ну, а кто же у вас секундантом-то
будет?
— Ничего… Молодец! Как и
быть надлежит! Одним словом, свеж и душист! и дух бодр, и плоть не немощна, так и следует! Са ira! ca ira! [
Пойдет!
Пойдет! (фр.).] — весело подпел он в заключение, предполагая, что его веселость поддержит в товарище достодолжную твердость и необходимое спокойствие духа. В несколько минут он
был уже одет, и приятели уселись за чай.
Иным хотелось самолично участвовать в спектакле, в числе действующих лиц, дабы публично обнаружить свои таланты и прелести, причем особенно имелся в виду блистательный и дорогой гость: каждая мечтала так или иначе затронуть его баронское сердце, и поэтому каждая наперерыв друг перед дружкой изощряла все силы остроумия и фантазии насчет туалета: madame Чапыжниковой хотелось во что бы то ни стало перещеголять madame Ярыжникову, a madame Пруцко сгорала желанием затмить их обеих, поэтому madame Чапыжникова тайком
посылала свою горничную поразведать у прислуги madame Ярыжниковой, в чем думает
быть одета их барыня, a madame Пруцко нарочно подкупила горничных той и другой, чтоб они сообщали ей заранее все таинства туалета двух ее приятельниц.
Наконец-то подыскали для горничной какую-то бедную сироту, из чьих-то безгласных племянниц или воспитанниц, а старуху почти что приказали сыграть супруге какого-то частного пристава — и любительский спектакль,
слава Богу,
был окончательно обставлен.
— Ой, нет! Как же ж таки-так до бискупа? До бискупа дойдут своим чередом. Там уж у нас
есть надежные люди — на них и отправим. А там уж передадут… Я думаю так, что рублей четыреста сам я
пошлю, а об остальных попрошу пана Болеслава, либо Подвиляньский пусть поручит пану Яроцю, а то неловко одному переправлять такую большую сумму.
В недавнее время начинает и здесь
идти в ход система троек [В последнем польском заговоре
были приняты системы троек и десятков.
«Нет, надо
будет взять другие меры!.. Непременно другие меры!» — советовал он самому себе. Но какие именно
будут эти предполагаемые меры, старик не определял, и даже будто избегал такого определения: он только как бы утешал и баюкал себя тем, что меры непременно должны
быть другими. «Хорошо бы всех этих господ тово… в шею! — показал он выразительным жестом, — чтобы и духом их тут не пахло! тогда
будет отлично… тогда все как нельзя лучше
пойдет!.. Да-да, непременно другие меры»…
Спешным шагом, и почти что рысцой направился он в Кривой переулок, где жила Лидинька Затц. Но в Кривом переулке все
было глухо и тихо, и у одного только подъездика полицмейстерской Дульцинеи обычным образом стояла лихая пара подполковника Гнута, да полицейский хожалый, завернувшись в тулуп, калякал о чем-то с кучером. Майор поспешно прошел мимо их, стараясь спрятать в воротник свое лицо, чтобы не видели его, словно бы, казалось ему, они могли и знать, и догадываться, куда он
идет и кого отыскивает.
Петр Петрович
пошел в другую часть города, где жили Стрешневы. Но в окнах у них
было темно: там, очевидно, все давно уже спали.
И старик торопливым шагом побрел от ворот, где провожал его глазами удивленный дворник. Устинов
пошел следом и стал замечать, что Лубянский усиленно старается придать себе бодрость. Но вот завернули они за угол, и здесь уже Петр Петрович не выдержал: оперши на руку голову, он прислонился локтями к забору и как-то странно закашлялся; но это
был не кашель, а глухие старческие рыдания, которые, сжимая горло, с трудом вырывались из груди.
До сих пор все пустяки
были, а теперь игра
пойдет всерьезную.
Старик Иосаф
был прежде всего твердый русский человек, который презирал всякую кривду, всякое шатание житейское, как умственное, так и нравственное,
шел неуклонно своим прямым пугем, паче зеницы ока оберегая русские интересы православной русской церкви и своей многочисленной паствы; он охотно благословлял и содействовал открытию воскресных и народных школ, но не иначе как под руководством священников или людей лично ему известных; к нему
шел за советом и помощью всякий, действительно нуждающийся в совете либо в помощи, и никогда не получал себе отказа.
Но недаром говорится, что голь хитра на выдумки. Вспомнил он, что под кроватью валяется какая-то старая дощечка — дерево, стало
быть, сухое. Он нашарил ее рукой и наколол лучины. Спички,
слава Богу, тоже нашлись, и Иван Шишкин устроил себе освещение.
День
был прекрасный. В саду пестрело много гуляющих. Юноша пытливо и притом с особенною выразительностью вглядывался во многие лица, стараясь разгадать: не один ли из них это
идет мимо него.
«Ведь не может же
быть, чтобы мистификация! Да и с какой же стати?» — рассуждал он сам с собою. — «Какой же дурак, ради одной шутки, станет
посылать такие деньги? А если кто-нибудь и решился оказать мне помощь, так тот, конечно, не стал бы шутить и издеваться надо мною. Это
было бы несообразно».
Однажды она
пошла в ряды и, сделав какую-то покупку, забежала «по пути» к жениху, хотя, собственно говоря, это
было вовсе не по пути ей.
При дальнейших размышлениях выходило, что и у Нюточки не совсем-то ловко взять деньги: станет подозревать, догадается,
пойдут слезы, драмы и прочее, а лучше махнуть так, чтоб она узнала об этом только по письму, уже после отъезда; тогда дело короче
будет.
— Ну, для моего, я надеюсь, найдется! — с полною уверенностью заметил Ардальон. — Дело, говорю вам, очень важное, и вы
будете мне даже весьма благодарны за то, что я не
пошел с ним помимо вас.
— Да полноте вам, почтеннейший, вилять-то!.. Ведь мы отлично понимаем друг друга! Не бойтесь, один другого не проведет! Скажите напрямик: я, мол, не желаю, чтобы это
было напечатано! Тогда у нас и разговор
пойдет настоящий, значит, по-Божьи!..
— Ну, ну! не скрипи, не скрипи! Уж так и
быть, куда ни
шло, одну красненькую накину! — пренебрежительно утешил его патриот, выбрасывая на стол десятирублевую ассигнацию.
— А мне угодно сказать тебе, что ты дура! Как
есть дура-баба несуразая! Ведь пойми, голова, что я тебе за этот самый твой пашквиль не то что тысячу, а десяти, пятнадцати тысяч не пожалел бы!.. Да чего тут пятнадцать! И все бы двадцать пять отдал! И за тем не постоял бы, кабы дело вкрутую
пошло! Вот лопни глаза мои, чтоб и с места с этого не сойти, когда лгу… А потому что как
есть ты дура, не умел пользоваться, так
будет с тебя и двух с половиною сотенек. Вот ты и упустил всю фортуну свою! Упусти-ил!
Оказалось, что Самолетский
пойдет завтра в двенадцать часов дня, — «стало
быть, с ним и поедем».
Дело
шло к вечеру,
был час восьмой в начале.
И они прошли в кабачную горницу, расселись в уголку перед столиком и спросили себе полуштоф. Перед стойкой, за которой восседала плотная солдатка-кабатчица в пестрых ситцах, стояла кучка мужиков, с которыми вершил дело захмелевший кулак в синей чуйке немецкого сукна. Речь
шла насчет пшеницы. По-видимому, только что сейчас совершено
было между ними рукобитье и теперь запивались магарычи. Свитка достал из котомки гармонику и заиграл на ней развеселую песню.
— Держи! держи! — раздались за ними крики. Но Свитка успел уже вскочить в тележку, Шишкин вслед за ним — и сразу захватил вожжи. Ударив ими, что
было мочи, по лошадке, он отчаянно загикал, продолжая непрерывно хлестать ее — и озадаченная лошадь, дергая головою, быстро сорвалась с места и
пошла вскачь — вон из деревни.
В это время мимо их сходил со ступенек Лубянский. Он
был растроган и
шел, уныло понурив голову.
Разговор, конечно,
шел исключительно по-французски, и надо заметить, что графиня усердно старалась и заботилась об этом, дабы не утруждать гостя ответами на чуждом и притом враждебном ему языке, который ни в каком случае, казалось ей, не мог
быть ему приятен.
— Ну, коли о толке говорить, так это длинные разговоры
пойдут. Надо, голубчик мой, чтоб у каждого человека какое-нибудь дело
было, какая-нибудь задача в жизни.
— Рецепт не особенно сложен, — возразил Хвалынцев, — и
был бы очень даже хорош, если бы сердце не
шло часто наперекор рассудку, вот, как у меня, например, рассудок говорит: поезжай в Петербург, тебе, брат, давно пора, а сердце,
быть может, просит здесь остаться. Что вы с ним поделаете! Ну и позвольте спросить вас, что бы вы сделали, если бы, выйдя замуж да вдруг… ведь всяко бывает! — глубоко полюбили бы другого?
Девушка любила
быть с ним и говорить с ним, а молодое весеннее чувство меж тем обоим закрадывалось в душу, и как это сделалось — они сами того не знали и не замечали; а оно
шло все дальше и все глубже запускало в сердце свои живучие молодые корни.
— «Лишать права
посылать из среды своей избранных депутатов для заявления студентских нужд — да кто же
будет объясняться?
Русский народ издавна отличался долготерпением. Били нас татары — мы молчали просто, били цари — молчали и кланялись, теперь бьют немцы — мы молчим и уважаем их… Прогресс!.. Да в самом деле, что нам за охота заваривать серьезную кашу? Мы ведь широкие натуры, готовые на грязные полицейские скандальчики под пьяную руку. Это только там, где-то на Западе,
есть такие души, которых ведет на подвиги одно пустое слово — la gloire [
Слава (фр.).].
— Чего там ждать! просто всем, как
есть всем,
идти к попечителю и требовать объяснений! — взывали третьи.
А по-моему, коли
идти, то так, чтобы чертям
было тошно!
Между тем в Колокольной заблистали медные каски пожарных, появились отряды городовых с револьверами, жандармов с саблями и рота стрелкового батальона, которая
была остановлена на пути своем в крепость, куда
шла для занятия караулов. Отряды эти загородили выход из улицы со стороны Владимирской.