Неточные совпадения
Для их же собственной пользы и выгоды денежный выкуп за душевой надел заменили им личной работой, — не желают: «мы-де ноне вольные и баршшыны не хотим!» Мы все объясняем им, что тут никакой барщины нет, что это не барщина, а замена выкупа личным трудом в пользу помещика, которому нужно же выкуп вносить, что это только
так, пока — временная мера, для их же выгоды, — а они свое несут: «Баршшына да баршшына!» И вот, как говорится, inde iraе [Отсюда гнев (лат.).], отсюда и вся история… «Положения» не понимают, толкуют его по-своему, самопроизвольно; ни мне, ни полковнику, ни г-ну исправнику не верят, даже попу не верят; говорят: помещики и начальство настоящую волю спрятали, а прочитали им подложную волю, без какой-то золотой строчки, что настоящая воля должна быть за золотой строчкой…
— А, хамова душа твоя! — с каким-то самодовольно-торжествующим видом обратилась она к больному. —
Так и ты тоже бунтовать! Я тебе лесу на избу дала, а ты бунтовать, бесчувственное, неблагодарное ты дерево эдакое!
Ну, да ладно! Вот погоди, погоди! выздоравливай-ка, выздоравливай-ка! Вы, батюшка, доктор, что ли? — обратилась она вдруг к Хвалынцеву.
—
Ну,
так, верно, фершал?
—
Ну, теперь-то наказывать вам самим, пожалуй что, и не придется: он уж и
так наказан, — заметил с подобающею скромностью священник.
—
Ну, и ничего, comme vous voyez! [Как видите сами (фр.).] Но, знаете ли, как бы ни была раздражена толпа, на нее всегда действует, и эдак магически действует, если против нее и даже,
так сказать, в сердце ее появляется человек с неустрашимым присутствием духа… Это покоряет.
—
Ну, вот, как вы все понимаете! — чуть-чуть подфыркнул предводитель. — «Не сделал!»
ну, все равно сделает! Это все равно.
Так как же? Подпишетесь?
—
Ну,
так — правое плечо вперед и — марш ко мне в мое логово! Испием сначала пива, по-старому, а потом потолкуем. Повествуй мне, как, что, почему и зачем и давно ли ты здесь?
—
Ну вот, и всегда
так… — обиженно пробормотал в сторону ординарчик, разведя руками.
—
Ну,
так что же-с? — хмуро повел брови Полояров.
— Я-то? — отозвался Ардальон с тою снисходительною усмешкою, какою взрослые улыбаются маленьким детям. — Вы, Лубянская, говорю я вам, вечно одни только глупости болтаете!
Ну черта ли я заступлюсь за него, коли там и без меня довольно! Мой голос пригодится еще сегодня же для более серьезного и полезного дела — сами знаете;
так черта ли мне в пустяки путаться!
—
Ну и исключат —
так что же? Эко горе!.. Коли есть башка на плечах, то и без гимназии пробьет себе путь, а нет башки — туда и дорога!
—
Ну, пойдем до кабинета: там теплее и покойнее… потолкуем… Я давно уж с нетерпением ждал пана, — радушно говорил ксендз, предупредительно пропуская Пшецыньского в смежную комнату. — Сядай, муй коханы, сядай на ту фотелю… ближе к камину!..
Ну, то
так ладне!.. Чем же мне подчивать пана?
—
Ну, коли это
так интересно знать, я, пожалуй, успокою вас, — помирил учитель все с тою же деликатно-снисходительною улыбкою. — Я вполне уважаю моего приятеля. Довольно с вас этого?
—
Ну, уж я вам доложу-с — по моему крайнему убеждению вот как выходит, — заговорил Полояров, — я поляков люблю и уважаю; но коли поляк раз вошел на эдакую службу,
так уж это
такой подлый кремень, который не то что нас с вами, а отца родного не пощадит! Это уж проданный и отпетый человек! в нем поляка ни на эстолько не осталось! — заключил Ардальон, указывая на кончик своего мизинца, — и все безусловно согласились с его компетентным мнением.
—
Ну, я насчет галантерейностей не мастер! Это все рутина-с!.. Я, извините, забываю все, что в вас эта барская закваска сидит. Я хотел только спросить, чего это вы
так ухмыляетесь, на меня глядючи? Изволили вы найти в моих словах что-нибудь смешное и несообразное? Любопытно было бы знать, что именно?
—
Ну, нет, батюшка, у меня в доме
таких песен не пойте! — остановил он Ардальона прямо и решительно. — И как это вам не стыдно: взяли хорошую солдатскую песню да на-ко тебе, какую мерзость на нее сочинили! Перестаньте, пожалуйста!
—
Ну, папахен! Что это
такое! — с неудовольствием фыркнула Лубянская.
—
Ну,
ну, полно, — забормотал он, словно бы извиняясь. —
Ну, Господь с тобой, Нюточка!.. Разве я тебя стесняю в чем!.. Пой себе, коли охота
такая, только дай мне уйти прежде, я уж этих песен слушать не стану.
— Эх!.. Как же это
так! — с раздумчивым сожалением прицмокнул да покачал головою опешенный Петр Петрович. —
Ну, жаль, очень жаль!.. Ее превосходительство была
так милостива, сама даже предложила… Мы
так надеялись… Очень, очень жаль… А участие ее много помогло бы доброму делу… Много помогло бы!
—
Ну, вот вздор какой, «не помню»!.. На прошлой неделе читал же у меня в классе, а тут вдруг «не помню»!.. Э, батюшка, я не знал, что вы
такой трус!
— Ну-у, где выдрать! — солидно возразил учитель, — теперь и вообще-то не дерут, а тут еще ученик на выпуске. Разве
так что-нибудь… в карцер посадят на недельку, и только.
—
Ну, вот вздор какой! Я ведь только
так… — пошутил, отклонился учитель, все в том же солидном тоне.
—
Ну, нет, не делайте глупостей! — стал было солидно урезонивать Подвиляньский, и эта солидность оказалась у него очень искусно сделанною,
так что даже на посторонние глаза ее смело можно бы было принять за солидность настоящую и вполне искреннюю.
— Да что «ну-с»… «Ну-с» по-немецки значит орех! А я нахожу, что все это глупость! Какая тут дуэль? По-моему, просто: коли повздорили друг с другом,
ну возьми друг друга да и потузи сколько душе твоей угодно!.. Кто поколотил, тот, значит, и прав!.. А то что
такое дуэль, я вас спрашиваю? Средневековый, феодально-аристократический обычай!
Ну, и к черту бы его!.. Но в этом в Подвиляньском все-таки этот гонор еще шляхетский сидит, традиции, знаете, и прочее…
Так вот, угодно, что ли, вам драться?
—
Ну, в восемь
так в восемь, я ничего не имею против.
—
Ну, на пистолетах
так на пистолетах.
— Ха-ха-ха!.. Да я и не пошел бы. Нашли дурака!.. И то уж и в секунданты-то
так только, по дружбе.
Ну, а кто же у вас секундантом-то будет?
—
Ну, ладно! — была бы честь предложена, а от убытка Бог избавил!
Так так-то-с? Значит, воюем? Ну-с, а вы, господин секундант, заезжайте ко мне, либо я к вам зайду, — прощаясь обратился Полояров к Хвалынцеву; — надо ведь еще насчет места условиться.
—
Ну что ж, в овраге
так в овраге! И прекрасное дело! — с напускным равнодушием сказал учитель, подымаясь с постели. В сущности же в эту минуту нечто жуткое слегка стало похватывать его за душу.
—
Ну, все ж
таки… письмо к кому какое… завещание там, что ли… родные, может…
— Эка, о чем заботится… А мне и невдомек! Нет, ангел мой, — вздохнул он, — писать мне не к кому, завещать нечего… ведь я, что называется, «бедна, красна сирота, веселого живота»; плакать, стало быть, некому будет… А есть кое-какие должишки пустячные, рублей на сорок; там в бумажнике записано… счет есть.
Ну,
так ежели что, продай вот вещи да книги, да жалованья там есть еще за полмесяца, и буду я, значит, квит!
— Э, барышня, что это вы
такое говорите! — снисходительно усмехнулся Подхалютин, —
ну, где там страдает! Наша родина вообще страдает только тремя недугами: желудком после масленицы, тифом на Святой, по весне, да финансовым расстройством, en générale, которое, кажется, нынче перейдет в хроническое. Вот и все наши страдания.
—
Ну, Нюта, полно пустяки болтать!.. Ни в жизнь я
таким вздорам не поверю и даже слушать-то про них не хочу.
— Ха-ха-ха!.. Это мило! Это мне нравится! — нервно потирая руки, зашагала она по комнате. —
Ну,
так я же тебе говорю, что я не желаю, не хочу — слышишь ли, папахен? — не хочу, чтоб у нас в доме бывал этот шпионишка! После этого к нам ни один порядочный человек и носу не покажет. Мне уж и то говорят все!..
—
Ну, уж нет! Этого не будет! — опять-таки решительным тоном возразил Петр Петрович. — Гостя, каков бы он ни был, в моем доме оскорблять не позволю, потому что он гость мой.
— Сударыня! да постыдись ты, Христа ради! — укорливо всплеснул старик руками, — ведь ты благородная девушка!
Ну, что ты девичьи уста свои оскверняешь
такими гнусными словами! Откуда все это? И что это за тон-то у тебя нынче? Где ж твоя скромность, голубка ты моя?!
— Ах! да ведь сердце-то все мое изныло!.. Не могу я
так, — тоскливо перебил старик. — Уж хоть бы знать что-нибудь положительное!
Ну, умерла она —
ну,
так бы, по крайней мере, и знал, что умерла; а бросила —
так бросила!.. господь с нею!.. А то это неизвестное хуже всего! Ведь уж я измучился!
— Как, Боже мой, где? У Ардальона Михайловича, — ответила она все с тою же деланою улыбкой. — Да чего ты
такой странный, папахен? Ровно ничего
такого особенного не случилось, чтобы в священный ужас приходить! Повздорили мы с тобой вчера немножко,
ну что же делать, всяко бывает! Вчера повздорили, а сегодня помиримся.
— Да чего ты
так глядишь на меня, — продолжала она, ласково положив на плечо ему руку, — своя, не чужая! Все та же, что и прежде.
Ну, хочешь, поцелуемся?
— Папахен, милый мой! — обняла Лубянского девушка, удерживая его дрожащие руки, — ей-Богу, все это напрасно!
Ну, что за трагикомедия? И все из-за
таких пустяков!
Ну, можешь успокоиться: я все та же и люблю тебя по-прежнему. Довольно с тебя этого?
Ну, что же я
такого бесчестного сделал против вас?
— Имя!..
ну, что
такое имя?..
Ну, да уж
так и быть! — с решимостью какой-то внезапной мысли, махнул вдруг рукой Полояров.
— Эх, милая моя!.. радоваться-то особенно нечему! — сказал он. — Надо говорить правду: не
такого жениха я всегда мечтал тебе — извините, господин Полояров…
Ну, да коли любишь, выходи, Господь с тобою! Из двух зол это, конечно, все ж
таки меньшее… Одевайся, голубка! Прощайте, господин Полояров.
—
Ну, о деле мы, ваше преосвященство, после! А теперь — не угодно ли? «Примите и ядите!» —
так ведь это, кажется, у вас говорится?
«
Ну, теперь уж кончено!.. Баста навеки!.. Теперь уж нет возврата», — думал он себе — и было ему, по-вчерашнему,
так жутко и
так радостно, только ощущения эти сказывались теперь еще ярче и сильнее.
— Да, да; вообще в воздухе, кажись, сильно попахивает чем-то, — согласился Свитка; — но все-таки, мне кажется, что все эти бунты не приведут ни к чему большому без последовательной агитации… В этом деле, как и во всех других, нужна система, план; а без него будут одни только отдельные вспышки. Если бы тут какая-нибудь организация была,
ну тогда другое дело.
— А потому, что за
такие пассажики нельзя никого уважать, да и не за что!.. Разве ты можешь уважать человека, изменяющего своим принципам, идущего против убеждения?
Ну, стало быть, и меня не уважаешь!
—
Ну, уж что сказано раз…
так уж нечего говорить, — пробурчал наконец Ардальон сквозь зубы, в каком-то раздумье. — Да, пожалуйста, слезы-то в сторону! — прибавил он, заметив, что невеста вытерла платком свои глаза; — терпеть не могу, когда женщины плачут: у них тогда
такое глупое лицо — не то на моченую репу, не то на каучуковую куклу похоже… Чего куксишь-то? Полно!.. Садись-ка лучше ко мне на колени — это я, по крайности, люблю хоть; а слезы — к черту!
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «
Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого
такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! //
Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того ли? // Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «
Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «
Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —
Ну, уж после
таких слов, произнесенных приятною дамою, должна была неминуемо последовать буря, но, к величайшему изумлению, обе дамы вдруг приутихли, и совершенно ничего не последовало.
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться, не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все это навело на него порядочный испуг. «
Ну, уж коли пошло на то, — подумал он сам в себе, —
так мешкать более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».