Неточные совпадения
— Енарал!.. Енарал приехал! — пробежало из уст в уста по кучкам толпы — и головы ближайших к возку мужиков почтительно обнажились. Но это длилось
не более полуминуты…. разглядели
слишком молодое лицо приезжего, его баранью шубу и решили, что генералу таковым быть
не подобает. Обнаженные головы снова накрылись, хотя возок и продолжал еще возбуждать любопытство толпы.
Пунцовый Ардальон вдруг побледнел и поднялся с места. Это уже было
слишком. Этого он даже и от Стрешневой
не ожидал. Кулаки его судорожно были сжаты! Губы нервически подергивало злобственною усмешкою. Он, видимо, боролся с собою, стараясь сдержать и подавить в себе какое-то нехорошее чувство, и потому угрюмо зашагал по комнате.
Не скоро пришел в себя старый Лубянский, но все-таки мало-помалу более спокойное, сознательное горе тихо овладело им, и среди этого горя нашлось еще место надежде. Надежда же явилась потому, что
слишком велика была любовь его.
— Ваше преосвященство, — начал, оправившись, Непомук, — я осмелюсь заметить вам на это, что я
слишком хорошо знаю моих чиновников и, как начальник, обязан вступиться за их добрую славу: ни один из них
не может сделать мне неверный доклад!
И… наконец, я сам
слишком подробно вникаю в мои дела и потому
не могу быть обманутым.
Фон-Саксен был жестоко уязвлен словами Иосафа. В первую минуту он покраснел и закусил губы, но, тотчас же овладев собою, изобразил одну только улыбку презрительного пренебрежения — дескать, эти слова оскорбить меня никак
не могут: я
слишком умен и
слишком высоко стою для этого!
Председатель казенной палаты однажды
не на шутку обиделся, когда к нему обратились, чтоб он дал в каком-то вопросе свое мнение, «как добрый патриот», и отвечал, что он
слишком считает себя развитым человеком, чтобы держаться таких узких, отживших понятий, как нелепое понятие о патриотизме.
— Нет,
не всегда, — отвечал Хвалынцев, — но что и как, это
слишком долго рассказывать.
— Послушайте, Константин Семенович! — решительно подняла, наконец, она на него свои глаза. — Хоть это все и мерзость, и глупость, но… мне кажется, оставлять без внимания такие вещи
не должно. Ваше имя, ваша честь должны стоять
слишком высоко! Они
не должны ни минуты оставаться под какой бы то ни было тенью!
Хвалынцев,
слишком много перечувствовавший и перестрадавший в эту ночь и в это утро, взволнованный и возмущенный видом стычки, видом крови, наконец
не выдержал. Ощущения его за все это время были
слишком тягостно-разнообразны. Отворотясь от толпы, он облокотился на гранитные перила набережной, судорожно закрыл лицо руками и нервно зарыдал. Это были рыдания болезненного озлобления.
— Полноте, успокойтесь, говорю вам, — продолжал Свитка. — Первый акт трагикомедии, можно сказать, кончен… ну, и слава Богу!.. Полноте же, будьте мужчиной!.. Пойдемте ко мне и потолкуем о деле… Я довезу вас… Я
не отпущу вас теперь одного: вы
слишком взволнованы, вы можете наделать совершенно ненужных глупостей. Давайте вашу руку!
Он, конечно, более всего
не хотел быть арестован правительственной полицией: вся неприятная сторона такого ареста и все лишения, сопряженные с ним, говорили
слишком громко в пользу того, чтобы всячески стараться избежать их, особенно после этой беседы с Василием Свиткой.
Хотя всего сообщенного было
слишком мало для Константина Семеновича — он ждал, что Свитка увидит самую Татьяну Николаевну и привезет от нее если
не письмо, то хоть приветное, ободряющее, доброе слово — «но все же это лучше чем ничего», решил он; «по крайней мере, беспокоиться и опасаться
не станут».
— С фактическою точностью я
не могу ответить вам на это: я
не знаю, — сказала она; — но вообще, типография
слишком открытое место; туда может прийти всякий, хоть под предлогом заказов; наконец, наборщики, рабочие — ведь за каждого из них нельзя поручиться; и между ними легко могут быть подкупленные, шпионы… Вот почему, полагаю, вам неудобно было оставаться там. А здесь, у меня вы безопаснее, чем где-либо. Никому ничего и в голову
не придет, и у меня уж никак вас
не отыщут!
— Мое «но», говорю вам, — сомнение в самом себе, в своих силах. Чем могу я быть полезен? чтó могу сделать для дела? Социальное положение мое
слишком еще маленькое, средства тоже
не Бог весть какие; подготовки к делу ни малейшей! Вы назвали меня солистом, но вот именно солиста-то в себе я и
не чувствую, а быть трутнем, как подумаю хорошенько, уж нет ровно никакой охоты.
Она сохранила видимое спокойствие, прощаясь с любимым человеком,
не более как с обыкновенным хорошим знакомым — всякое другое прощание было бы
слишком тяжело и неловко для него: она чувствовала это, молча проводила его глазами до дверей, и осталась одна.
Старуха поняла, что девушке
слишком тяжело говорить на эту тему, и потому, сколь ни хотелось ей самой узнать подробности и пружины всего этого странного обстоятельства, разговор между ними о Хвалынцеве
не возобновлялся более ни разу.
Она никогда
не придавала Хвалынцеву никаких особенных героических качеств, идеальных свойств и добродетелей, ради того лишь что он ей нравился: она была
слишком положительный человек для этого, глядела на жизнь и людей
слишком просто и прямо.
Прокламация должна быть кратка и отпечатана убористо, шрифтом боргесом или петитом, бумагу можно достать в кредит — это опять же Александр Иванович с Трюбнером сварганят, тем паче, что печать с бумагой будет единственная услуга, которую Россия с них потребует, потому что, по моему крайнему убеждению, Герцен
слишком уж отстал и ни на что более
не пригоден.
— Кто это-с?.. Англичане-то?.. Фи-фю, — с присвистом прищурился Полояров. — На эдакое дело да кредиту
не сделать! Нет-с, матушка моя, англичане
слишком умны, чтобы
не понять всех выгод! Риск тут для них
не большой, а коли предприятие удастся, так ведь они очень хорошо понимают, что тут ведь свободной торговлей пахнет для них! Вот что-с!
Старуха Стрешнева, боясь, как бы потеря дочери
не произвела на старика
слишком сильного потрясения и как бы он в конце
не затосковался в одиночестве, думала хоть чем-нибудь рассеять его на первое время, чтоб был он больше на людях, а
не наедине с самим с собою, и потому предложила ему перебраться, пока что, к ней на квартиру.
И притом конверт — мы знаем лондонские конверты — этот
не похож нимало, а просто
слишком знакомая всем наша домодельная, гостинодворская работа.
— Дело
слишком близко и чувствительно касается моего имени, — подтвердил Андрей Павлович. — Но как же мне разъяснить его, если я сам пока еще ровно ничего тут
не понимаю?
— Н-да-с!.. Инквизиция! Утонченная, рафинированная инквизиция-с! — восклицает Ардальон. — И знаете ли, я вам скажу, надо иметь
слишком твердый характер,
слишком большой запасец силы воли, чтобы
не пасть духом и
не сделаться подлецом при такой инквизиции… Тут-с, батенька мой, вот уж именно что гражданское мужество нужно!.. Н-да-с!… Но уж зато же, могу сказать, и закалился же я теперь!… Теперь они могут делать со мной все, что угодно, ни шиша им от меня
не добиться.
-Pe — tersbourg» [«Журнал Санкт-Петербурга» (фр.).], от 19-го июня, напечатал даже статью, предназначенную специально для успокоения толков европейской печати, из которой можно заключить, что никаких особенных пожаров, вызванных поджогами, в сущности, пожалуй, и
не было и что пожары в России составляют
слишком обыкновенное, всегдашнее явление.
— Благодарю вас за честь, господа, которую вы мне сделали вашим выбором, — начал он
не совсем-то твердым голосом. — Честь эта
слишком велика для меня, но… потому-то я и
не чувствую себя вполне достойным ее… Я готов служить нашему делу, но только
не там, а здесь, в Петербурге… Я прошу у вас позволения остаться… прошу назначить мне здесь какой-либо род деятельности, и я постараюсь выполнить его добросовестно. Еще раз: увольте меня, господа, от этого назначения!
—
Слишком много скромности с вашей стороны, господин поручик! —
не без едкости заметил Чарыковский. — Вы
не пешка, а офицер, и потому на шахматной доске имеете свои особые ходы. Впрочем… как вам угодно!
Он
слишком близко стоял к делу, чтобы
не знать этого.
В уме своем он уже решил, что этому
не бывать ни под каким условием; но в то же время боялся, что
слишком тепло любит ее для того, чтоб ее просьбы и слезы
не поколебали его решимости, и потому он делал все это втайне.
Неточные совпадения
П.А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант
не мешает быть и тонким критиком) заметил нам, что сие исключение, может быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится
слишком неожиданным и необъясненным.
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? // За то ль, что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, // Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, // Что ум, любя простор, теснит, // Что
слишком часто разговоры // Принять мы рады за дела, // Что глупость ветрена и зла, // Что важным людям важны вздоры, // И что посредственность одна // Нам по плечу и
не странна?
Какие-то бродяги пропустили между ними слухи, что наступает такое время, что мужики должны <быть> помещики и нарядиться во фраки, а помещики нарядятся в армяки и будут мужики, — и целая волость,
не размысля того, что
слишком много выйдет тогда помещиков и капитан-исправников, отказалась платить всякую подать.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и
не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь
слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела.
А вот пройди в это время мимо его какой-нибудь его же знакомый, имеющий чин ни
слишком большой, ни
слишком малый, он в ту же минуту толкнет под руку своего соседа и скажет ему, чуть
не фыркнув от смеха: «Смотри, смотри, вон Чичиков, Чичиков пошел!» И потом, как ребенок, позабыв всякое приличие, должное знанию и летам, побежит за ним вдогонку, поддразнивая сзади и приговаривая: «Чичиков!