Неточные совпадения
Почти перед самым крыльцом был теперь поставлен столик, которого прежде адъютант не
заметил. Он был покрыт чистой, белой салфеткой с узорчато расшитыми каймами, и
на нем возвышался,
на блюде, каравай пшеничного хлеба да солонка, а по бокам, обнажа свои головы, стояли двое почтенных, благообразных стариков, с длинными, седыми бородами, в праздничных синих кафтанах.
Вдруг подожженный частный обернулся и поймал школьника
на месте: тотчас же он его цап за руку и кивнул своему помощнику. Но так как помощник не
замечал начальничьего кивка, то частный самолично повел мальчугана из церкви.
Пан грабя систематично
наметил на маппе, от пункта до пункта, где, как и когда должны происходить воинские экскурции.
— А я к тебе
на минутку, — начал он, снимая калоши и разматывая гарусный шарф. — С тобой желает познакомиться одна милая девица… Лубянская. Может, ты
заметил? стриженая; стояла около этого Полоярова, что в кумаче-то ходит.
Студента начинало покоробливать от всех этих расспросов и замечаний, так что он уже стал недоуменно и вопросительно поглядывать
на Устинова: что,
мол, все это значит? куда и к кому,
мол, завел ты меня?
Лубянская не
посмела отказаться от предложенного курева и морщась стала втягивать в себя струю крепкого дыма. Полояров глядел
на нее забавляючись и самодовольно улыбался.
Тот это
заметил. Его покоробило и передернуло под ее спокойным взглядом; брови насупились, и
на лицо выступила багровая краска.
Анцыфров, который было смирненько съежился при словах Стрешневой, теперь вдруг просиял и, потирая руки, даже слегка подпрыгнул
на своем стуле. «Что,
мол, взяла!» Он торжествовал победу своего друга.
— Ну, нет, не делайте глупостей! — стал было солидно урезонивать Подвиляньский, и эта солидность оказалась у него очень искусно сделанною, так что даже
на посторонние глаза ее
смело можно бы было принять за солидность настоящую и вполне искреннюю.
Одурманенный вином и успехом, Шишкин шел уже
на эстраду с тем, чтобы повторить «Орла», как вдруг из одного конца залы
смело раздалось резкое шиканье.
Либеральный чиновник желал обратить внимание присутствовавших
на свою цепочку, и, действительно, лихой Гнут вскоре
заметил ее...
Вот
на минуту растворилась дверь, и вышел из нее, вполне серьезный, полковник Пшецыньский, представительно бряцая шпорами и поддетою
на крючок саблей, причем кисточки его серебряных эполет болтались весьма эффектно. Он
на ходу ответил любезным склонением головы
на общий поклон чиновников и, с озабоченным видом, прошел в прихожую, мимо майора, которого хотя и видел, но будто не
заметил.
Думают, что все так глупы и слепы, что никто ничего не
замечает!» Фелисата Егоровна в ужасе качает головой, и идет рассказывать — как противная Ярыжникова, в неприличной позе, за кулисами шепталась и целовалась, и обнималась со своим аманом, а
на следующий день весь город уже уверял, что madame Ярыжникова делала в кулисах такое, про что и сказать невозможно.
Вслед за этим madame Гржиб показала себя в неге, полупрозрачной «Вакханкой у ручья», и никак не воздержалась, чтобы не
метнуть при этом
на Саксена взор весьма выразительного свойства.
В кухмистерской,
на Московской улице, точно так же при входе его весьма многие из присутствующих, знавших его в лицо, прерывали некоторые из своих разговоров, переглядывались и перешептывались между собою и окидывали его иногда каким-то осторожным, неприязненным взором. При встречах
на улице очень многие из знакомых делали вид, будто не
замечают его, и
на поклон отвечали словно бы нехотя, вскользь, торопливо и с видимым смущением.
Устинов глянул
на старика и
заметил, что он видимо изменился за последнее время: сивая щетинка
на бороде уже несколько дней не брита, чего прежде никогда не случалось, лицо слегка осунулось и похирело, в глазах порою
на мгновение мелькало легкою тенью нечто похожее
на глухую затаенную кручину. При взгляде
на Петра Петровича Устинову стало еще грустнее.
И старик торопливым шагом побрел от ворот, где провожал его глазами удивленный дворник. Устинов пошел следом и стал
замечать, что Лубянский усиленно старается придать себе бодрость. Но вот завернули они за угол, и здесь уже Петр Петрович не выдержал: оперши
на руку голову, он прислонился локтями к забору и как-то странно закашлялся; но это был не кашель, а глухие старческие рыдания, которые, сжимая горло, с трудом вырывались из груди.
— Ваше преосвященство, — начал, оправившись, Непомук, — я осмелюсь
заметить вам
на это, что я слишком хорошо знаю моих чиновников и, как начальник, обязан вступиться за их добрую славу: ни один из них не может сделать мне неверный доклад!
— То есть, ваше превосходительство, хотите дать мне уразуметь, что я мешаюсь не в свое дело, — благодушно улыбаясь,
заметил Иосаф; — но ведь я прошу только снизойти
на просьбу, я в этом случае обращаюсь к сердцу человека.
— Но зачем же вы не делаете представления? Чего же ждать еще? —
заметил фон-Саксен. —
На вашем месте я давно бы постарался оградить себя.
Вдруг
заметил он, что кто-то заглянул к нему в окошко, но сначала не обратил
на это обстоятельство никакого особенного внимания и продолжал ходить по-прежнему.
Ответ вы можете дать следующим образом: завтра, или послезавтра, ровно в четыре часа пополудни, в городском саду,
на повороте из главной аллеи в поперечную среднюю, против второй скамейки, начертите тростью
на песке дорожки крест, так чтоб его можно было удобно
заметить.
Он гордо и
смело всходит
на эшафот…
— Даже и чересчур, я нахожу. Эй, человек! — закричал неизвестный сосед лакею, торчавшему
на террасе павильона, — подай-ка мне сюда пива бутылку, да только холодного!.. Смерть пить хочется! — как бы в скобках
заметил он, обращаясь вполвзгляда к Шишкину.
— Я думаю, что и наша матушка Русь тоже тово… накануне какой-нибудь большой революции, —
заметил хозяин, бросая пристальный взгляд
на гостя.
Шишкина так и подмывало схватиться с места и сказать ему: «Ан, нет,
мол, есть же! есть!» и показать в подтверждение полученное им письмо и деньги и для окончательной убедительности признаться, что сам он член тайного общества и что, стало быть, русские не совсем уж круглые дураки и презренные рабы, какими изволит изображать их господин Свитка. Однако же попридержал
на время свою прыть «под страхом неминуемой ответственности».
— Ну, уж что сказано раз… так уж нечего говорить, — пробурчал наконец Ардальон сквозь зубы, в каком-то раздумье. — Да, пожалуйста, слезы-то в сторону! — прибавил он,
заметив, что невеста вытерла платком свои глаза; — терпеть не могу, когда женщины плачут: у них тогда такое глупое лицо — не то
на моченую репу, не то
на каучуковую куклу похоже… Чего куксишь-то? Полно!.. Садись-ка лучше ко мне
на колени — это я, по крайности, люблю хоть; а слезы — к черту!
Да как ко мне
на шею накачается: бери,
мол, с собою! тогда что?..
Тут все блистало бархатом и позолотой: точеный орех и резной дуб, ковры и бронза, и серебро в шкафах за стеклом, словно бы
на выставке, и призовые ковши и кубки (он был страстный любитель рысистых лошадей), дорогое и редкое оружие, хотя сам он никогда не употреблял его и даже не умел им владеть, но держал затем единственно, что «пущай,
мол, будет; потому зачем ему не быть, коли это мы можем, и пущай всяк видит и знает, что мы все можем, хоша собственно нам
на все наплевать!».
— Ге-ге! Куда хватили! — ухмыльнулся обличитель. — А позвольте спросить, за что же вы это к суду потянете? Что же вы
на суде говорить-то станете? — что вот, меня,
мол, господин Полояров изобразил в своем сочинении? Это, что ли? А суд вас спросит: стало быть, вы признали самого себя? Ну, с чем вас и поздравляю! Ведь нынче, батюшка, не те времена-с; нынче гласность! газеты! — втемную, значит, нельзя сыграть! Почему вы тут признаете себя? Разве Низкохлебов то же самое, что Верхохлебов.
В двенадцатом часу он уже был
на палубе и все старался держаться более за трубою, по ту сторону борта, которая обращена к Волге. Ему не хотелось, чтобы кто-либо из знакомых мог
заметить его: он думал избежать обыкновенных в этих случаях расспросов.
Обернись
на юг,
на запад —
заметишь инде искры солнца
на крестах церквей православных.
Вдруг, в середине ската, у подошвы каменистой скалы, путники
заметили человеческую фигуру. Это был высокий, босой старец в длинной, холщовой рубахе, с обнаженной, лысой головой, который спокойно глядел
на небо и медленно крестился. Ветер взвевал остатки его волос и длинную совсем седую бороду.
Короче сказать,
на пятьдесят первом году жизни это был еще бравый и видный красавец и,
заметьте, как особенное свойство польского типа, — красавец-аристократ, красавец-магнат старопольский.
Мужчины, равно как и женщины, очень хорошо
заметили изящного покроя лондонский великолепный фрак графа Северина и его брильянты, сверкавшие у него в запонках
на тончайшей батистовой сорочке и
на правой руке, с которой была сдернута перчатка.
Разговор, конечно, шел исключительно по-французски, и надо
заметить, что графиня усердно старалась и заботилась об этом, дабы не утруждать гостя ответами
на чуждом и притом враждебном ему языке, который ни в каком случае, казалось ей, не мог быть ему приятен.
— Еще Польска не згинэла! —
заметил при этом Подхалютин, обращаясь к кому-то из своих соседей, подобно ему любовавшихся
на блистательную пару.
— В честь того, чего мы более всего желаем, — тихо проговорила губернаторша,
метнув на него еще более выразительный и восторженный взгляд. Граф понял и, чокнувшись, залпом выпил бокал.
Девушка старалась шить прилежней, потому что чувствовала, будто сегодня ей как-то не шьется. Голова была занята чем-то другим; взор отрывался от работы и задумчиво летел куда-то вдаль,
на Заволжье, и долго, почти неподвижно тонул в этом вечереющем пространстве; рука почти машинально останавливалась с иглою, и только по прошествии нескольких минут, словно бы опомнясь и придя в себя, девушка
замечала, что шитье ее забыто, а непослушные мысли и глаза опять вот блуждали где-то!
Но
заметив, что слух и глаза опять обманули ее, снова наклонялась к шитью, и только одна какая-то жилка в нервно-молодом, впечатлительном лице
на мгновение вздрагивала досадливым нетерпением.
— Скажу вам
на это вот что: да, если я полюблю человека, то хотела бы любить его откровенно и прямо, не стыдясь глядеть в глаза целому свету, не прятаться, не скрывать свою любовь, а говорить всем: да,
мол, я люблю его!
Ему было хорошо в эту минуту. Он всем сердцем, всем рассудком, всею волею склонялся перед этой открытой простотой и беззаветной искренностью. Разом обдав его своим ясным взглядом, девушка
заметила, угадала и поняла все и, еще больше зардевшись, вдруг примолкла и тихо, немножко смущенно опустилась
на прежнее место.
— Вы не задумались сделать вызов
на объяснение тому глупцу, который оказался трусом! вы один, почти против всех, не задумались
смело высказать ваше мнение в защиту этих аристократов.
В них более благородного самоотвержения; они умели
смело покушаться несколько раз
на приобретение своей свободы, умели без страха идти
на пытку, в рудники, страдать за идею, и поэтому наш братский призыв к ним: принять самое деятельное участие в общем деле, поделиться с нами своей энергией».
— Господа! господа! — вопил
на дровах Ардальон Полояров. — Господа, я прошу слова! Если мы общественная сила, господа, то надо действовать решительно и силой взять то, что нам принадлежит. Высадим просто любые двери и займем университет! И университет будет открыт, и выгнать нас из него не
посмеют. Войдемте, господа, силой!
Он стоял в распахнутом бобровом пальто, и между развернувшимися бортами его кашне Хвалынцев
заметил какой-то орден
на его шее.
Вдруг Хвалынцев
заметил, что в нескольких шагах от него грохнулся
на мостовую человек. Он вгляделся и узнал знакомого: то лежал один кандидат университета, кончивший курс нынешнею весной. Лицо его было облито кровью. Первым движением студента было броситься к нему
на помощь, но чья-то сильная рука предупредила его порыв.
— За мной дело не станет! —
заметил Колтышко: — но… тут не я, — тут графиня. А что скажет графиня
на это?
— Колтышке можно объяснить это вполне откровенно, — продолжал Свитка; — это настолько порядочный и честный человек, что он, во-первых, никак не лишит вас этого убежища, во-вторых, никому и ни за что не выдаст вас. В этом уж мы
на него
смело можем положиться. Но… Колтышко, повторяю вам еще раз, ровно ничего не знает (последние слова были произнесены с особенною многозначительностью). Вы помните нечто из моих вчерашних интимных сообщений?
Обеды вместе с Цезариной, и потом, зачастую, целые вечера в ее обществе, с глазу
на глаз с этой интересной, умной и прелестной женщиной, решительно не давали ему глубже вдуматься в себя, в свое положение, и даже чувство к Татьяне Николаевне мало-помалу все как-то сглаживалось в нем и отходило
на задний план, и он сам все меньше и меньше
замечал в себе эту внутреннюю и как-то невольно совершавшуюся метаморфозу.