Неточные совпадения
— Любезные мои, такого закона, про какой вы говорите, нет и никогда не бывало, да и быть не может, и тот,
кто сказал вам про него, — тот, значит, обманщик и смутитель! Вы этому не верьте! Я вам говорю,
что такого закона нет! — убеждал генерал переговорщиков.
— Эх, господа гимназисты стоят-то позади его, — сказал Полояров тихо, но так,
что близ стоявшие мальчики очень хорошо могли его слышать. —
Что бы догадаться
кому — стать бы эдак на коленки да словно бы невзначай и поджечь пальтишко, — вот бы комедия вышла!
Мысль одобрена, но в исполнении своем остановилась за тем лишь,
что решительно никто не мог придумать,
кому бы, в самом деле, и зачем, и о
чем именно послать телеграмму?
— То есть меня-то, собственно, оно нисколько не интересует, — уставя глаза в землю и туго, медленно потирая между колен свои руки, стал как-то выжимать из себя слова Полояров, — а я, собственно, потому только спрашиваю,
что люблю все начистоту: всегда, знаете, как-то приятней сразу знать, с
кем имеешь дело.
Студента начинало покоробливать от всех этих расспросов и замечаний, так
что он уже стал недоуменно и вопросительно поглядывать на Устинова:
что, мол, все это значит? куда и к
кому, мол, завел ты меня?
— Но разве это прошлое такого свойства,
что за него можно не любить тех,
кто знает его?
— Э, помилуйте! А наглость-то на
что? Ведь у него
что ни имя, то дурак;
что ни деятель не его покроя, то подлец, продажный человек. Голос к тому же у него очень громкий, вот и кричит; а с этим куда как легко сделать себя умником! Вся хитрость в том, чтобы других всех ругать дураками. Ведь тут
кто раньше встал да палку взял — тот и капрал.
Иные отказывались от билетов, говоря,
что возьмут потом или
что уже взяли, другие поприсылали их обратно —
кто при вежливо извинительных записочках, выставляя какое-нибудь благовидное препятствие к посещению вечера, а
кто, то есть большая часть, без всяких записок и пояснений, просто возвращали в тех же самых, только уже распечатанных конвертах, чрез своего кучера или с горничною, приказав сказать майору, «
что для наших, мол, господ не надо, потому — не требуется».
— Обвинение столь важно, — перебил председатель, —
что я полагаю лучше допросить об этом первоначально самого Шишкина… Пусть он нам скажет, внушал ли ему
кто или нет. Антон Антонович, распорядитесь, пожалуйста, чтобы привели его сюда из карцера.
— Повремените немного! — сказал ему последний, очень хорошо поняв значение этого безмолвного торжества. — Господин Шишкин! Я не хочу допустить мысли, чтобы вы сделали ваш проступок без чьего-нибудь постороннего побуждения. Скажите откровенно,
кто подуськал вас на это? Или как, по крайней мере, вследствие
чего пришла вам эта несчастная мысль прочесть «Орла»?
— Да
что «ну-с»… «Ну-с» по-немецки значит орех! А я нахожу,
что все это глупость! Какая тут дуэль? По-моему, просто: коли повздорили друг с другом, ну возьми друг друга да и потузи сколько душе твоей угодно!..
Кто поколотил, тот, значит, и прав!.. А то
что такое дуэль, я вас спрашиваю? Средневековый, феодально-аристократический обычай! Ну, и к черту бы его!.. Но в этом в Подвиляньском все-таки этот гонор еще шляхетский сидит, традиции, знаете, и прочее… Так вот, угодно,
что ли, вам драться?
— Ну, все ж таки… письмо к
кому какое… завещание там,
что ли… родные, может…
— Эка, о
чем заботится… А мне и невдомек! Нет, ангел мой, — вздохнул он, — писать мне не к
кому, завещать нечего… ведь я,
что называется, «бедна, красна сирота, веселого живота»; плакать, стало быть, некому будет… А есть кое-какие должишки пустячные, рублей на сорок; там в бумажнике записано… счет есть. Ну, так ежели
что, продай вот вещи да книги, да жалованья там есть еще за полмесяца, и буду я, значит, квит!
Но, в силу своего княжеского титула, они всегда стараются держаться около высших властей губернских и составляют «высшее общество»; и каждый губернатор, каждый предводитель считает как бы своей священной обязанностью доставлять княжнам скромные развлечения, приглашать их в свою ложу и на свои вечера; причем княжон привозят и отвозят в карете того,
кто пригласил их, потому
что у князя-papа нет своей кареты.
Решено было нарочито принять систему троек, а не десятков, в том предпочтении,
что тройка, являющая собою единицу меньшую количеством
чем десяток, наименее опасна для целости и стройности остальной организации, ежели бы
кто по малодушию не удержал язык свой пред врагами.
— Нюта, Нюта! — горько покачал он головою. — И это ты!.. это ты говоришь такие вещи!.. Да
кто это вселил в тебя мысли-то такие?.. Боже мой! Родительское чувство… отца вдруг с собакой… со псом приравняла!.. Да
что ж это, ей-Богу!.. Нюта, это не ты говоришь… это чудится мне только!.. Нюта! родная моя!.. Поди ко мне.
Спешным шагом, и почти
что рысцой направился он в Кривой переулок, где жила Лидинька Затц. Но в Кривом переулке все было глухо и тихо, и у одного только подъездика полицмейстерской Дульцинеи обычным образом стояла лихая пара подполковника Гнута, да полицейский хожалый, завернувшись в тулуп, калякал о чем-то с кучером. Майор поспешно прошел мимо их, стараясь спрятать в воротник свое лицо, чтобы не видели его, словно бы, казалось ему, они могли и знать, и догадываться, куда он идет и
кого отыскивает.
— О, какие ты вздоры говоришь, папахен! — ласково засмеялась она. — Ну,
чем же я себя опозорила?
Что ж, я подлость какую сделала? украла? продала
кого? В
чем позор-то?
Все это так странно, так неожиданно, внезапно, в такую пору, в такую минуту —
кто же, и
что же это такое?
Кто были эти они — Шишкин не знал, и как ни бился со вчерашнего вечера, все-таки никак не мог определить себе их даже приблизительно; но при этом в нем почему-то поселилось твердое убеждение,
что они сила, ворочающая очень большими и могучими средствами.
Ну, положим,
что есть у нас и Герцен, и Огарев, и еще кто-нибудь
кто их там знает!
Занять бы у
кого,
что ли?..
— Да не в том сила-с! Каждый занимается
чем может:
кто от откупов наживается, плоть и кровь народную высасывает, а
кто литературным трудом добывает; дело это, значит, от талантов и от способностей. А вы скажите-ка мне лучше, узнаете ли вы кого-нибудь в господине Низкохлебове?
— Можете! — согласился Полояров. — А где, позвольте узнать, — где у вас на все на это свидетели найдутся? Дело-то ведь у нас с глазу на глаз идет, а я — мало ль зачем мог приходить к вам!
Кто видел?
кто слышал? Нет-с, почтеннейший, ни хера вы на этом не возьмете! И мы ведь тоже не лыком шиты! А вы лучше, советую вам, эдак душевно, по-Божьи! Ну-с, так
что же-с? — вопросительно прибавил он в заключение, — говорите просто: желаете аль нет?
Вернувшись домой, Ардальон наказал хозяйке,
что кто бы его ни спрашивал, а особенно Затц и Лубянская, говорить всем «дома нет и когда будет — неизвестно и комната его заперта, и ключ унес с собою». После таковой меры предосторожности он спешно упаковался, уложил в чемодан все свои пожитки да бумаги и принялся за письмо к невесте.
Тот повернул на крик голову и стал вглядываться да вслушиваться:
кто зовет и
что кричат ему?
Это все было для него дело постороннее, чуждое, мирское; он знал только,
что к нему пришли два человека просить гостеприимства, и радушно предложил им все,
что мог, как предложил бы каждому,
кто пришел бы к нему за этим.
— Зверь не трогает и змея не кусает, потому им от Бога такой предел положен. Зверя ты не тронь, и он тебя не тронет. Он на этот счет тоже справедливый. Ну опять же
кто Бога знает, тому по писанию «дадеся власть наступити на змию и скорпию и на всю силу вражию». Значит,
чего ж тут страшиться? Надо только веру имати. Сказано: «от Господа вся возможная суть».
— Хм… злы-то, оно, может, и злы, да ведь
кто же волю-то дал? Ведь царь дал? А солдаты чьи? Все царские же? Так как же ж царь пошлет солдат бить крестьян за свою же волю? Это ты, малый, невесть
что городишь! Тут, верно, что-нибудь да не так!..
— Про это хоть и не сказано, а слышали мы так, будто все это брать от помещиков, — объяснил Свитка. — Помещик должен отдавать все беспрекословно, а ежели
кто заартачился, сейчас его своей расправой, и бери все,
что хочешь!
— В честь
чего или
кого? — спросил Маржецкий, внимательно склонясь к ней вполоборота.
— Да вы откуда сами-то? из Японии,
что ли, приехали?
Кто сказал!.. Весь город говорит! В газетах официально отпечатано!
Каждый в отдельности знал, какие причины вызвали эту сходку, но никто не понимал, о
чем, в сущности, в данную минуту идет весь этот гвалт, о
чем и
кто, собственно, спорит,
чего кто хочет,
что следует предпринять и на
что решиться?
— Э, батенька, я ни с
кем церемонных-то знакомств не имею! — махнул рукой Ардальон. — Я ведь человек прямой! Мы ведь с вами никаких столкновений не имели — так
чего же нам?! А
что если я тогда был секундантом у Подвиляньского, так это
что же? Дело прошлое! А я, собственно, ни против вас, ни против Устинова ничего не имею, да и все это, знаете, в сущности-то, одна только ерунда! Ей-Богу, ерунда! Порядочным людям из-за такого вздора расходиться нечего! Все это се sont des пустяки! Дайте-ка мне папиросочку.
«Итак, все,
кто не боится, пусть сплачиваются в массу и… пусть будет,
что будет. Худого не может быть. Мы не за худое».
Он всегда был нагл с теми,
кто смущался этим полояровским свойством, и
чем кто более смущался, тем наглость его становилась сильней и назойливей; ею он постоянно брал верх и придавал себе тон авторитета.
Он почувствовал ясно,
что Хвалынцев не трусит и никогда ни в кa
ком случае не струсит пред его внушительной особой.
— Хе, хе, хе!.. Однако вы, батенька, тово!.. шутник… ей-Богу, шутник! — принужденно улыбаясь мило-приятельской улыбкой, заговорил он. — Так-таки и дурак, по-вашему? Хе, хе, хе!.. Нет-с, батенька,
кто знает меня поближе, тот не скажет,
что Ардальон Полояров дурак, да и вы не скажете, когда узнаете… Но шутник, право, шутник.
— Да я не обижаюсь!..
Кто же вам сказал,
что я обижаюсь? На все обижаться, так и печенок не хватит!.. Ведь брань на вороту не виснет, скажу я вам другую пословицу. Да это все се sont des пустяки, а дайте-ка мне лучше папиросочку. Смерть, курить хочется!
Власти на это возражают,
что хотя и точно депутаты арестованы, только никак не по их распоряжению,
что они, власти, тут ровно ни при
чем и не знают даже, как и
кем произведены аресты депутатов, и
что, наконец, если они и арестованы, то отнюдь не как депутаты, а как зачинщики и
что поэтому пусть господа студенты пожалуйста нимало не тревожатся и сделают такое одолжение — удалятся во двор и продолжают свои прения.
Депутаты объявляют об этом сходке, которая решает,
что, пожалуй, можно и разойтись, и говорит депутатам,
что они могут отправиться с адресом в другое время, а буде
кто желает узнавать новости касательно университета, то для этого, начиная с завтрашнего дня, ежедневно собираться в два часа пополудни на Невском проспекте, где и можно будет сговориться насчет плана действий.
— Оставьте, говорю! — злобно прохрипел студент. —
Чего вам от меня надо?..
Кто вас просил мешаться?.. По какому праву?..
— Н-да… я вижу,
что коснулся действительно щекотливого предмета! — уставя в землю глаза, медленно проговорил Свитка. —
Кто уполномочил меня?.. хм!.. Полагаю, ваш собственный интерес, ваша собственная польза.
—
Что вы не шпион, то в этом безусловно убежден каждый честный и порядочный человек,
кто хоть сколько-нибудь знает вас, — с полным спокойствием и весьма веско продолжал он; —
что на каждого честного человека это слово, это нарекание производит такое же действие, как и на вас сию минуту — это вполне естественно, иначе и быть не может; но
что ваш арест вместе с товарищами ровно ни в
чем не разубедил бы близоруких болванов, то это также не подлежит ни малейшему сомнению.
— Может быть, — согласился студент, — но
кто же вам сказал,
что я-то солист.
— Стало быть, в данную минуту вы уже в руках тайной полиции, которая может сделать с вами все,
что заблагорассудит, и никто знать этого не будет, потому
что никто не знал и не видел, как и где, и
кем и когда вы арестованы.
— Но
кто же вы, наконец, и
что все это значит? — пожав плечами, нетерпеливо вскочил с места Хвалынцев.
Кто его члены, и сколько их, и в
чем его силы?..
Теперь он вспомнил очень ясно,
что подле Свитки стоял именно капитан Чарыковский, крикнувший вместе с другими офицерами на полицейского, когда тот схватил за шиворот Хвалынцева; а тот блондин чиновник, в распахнутом бобровом пальто, с орденом на шее, был не
кто иной, как Иосиф Игнатьевич Колтышко.
— Моя прислуга — лакей и девушка знают меня с детства и очень мне преданы. Они такие же поляки, как и я, и потому опасаться их нечего! — успокоила графиня; — а
что касается моих знакомых, то хотя бы
кто из них и узнал как-нибудь, — так
что ж? У меня есть пятилетний сын, которому нужен уже гувернер. Для моих знакомых вы гувернер моего сына.