Неточные совпадения
Для их
же собственной пользы
и выгоды денежный выкуп за душевой надел заменили им личной работой, — не желают: «мы-де ноне вольные
и баршшыны не хотим!» Мы все объясняем им,
что тут никакой барщины нет,
что это не барщина, а замена выкупа личным трудом в пользу помещика, которому нужно
же выкуп вносить,
что это только так, пока — временная мера, для их
же выгоды, — а они свое несут: «Баршшына да баршшына!»
И вот, как говорится, inde iraе [Отсюда гнев (лат.).], отсюда
и вся история… «Положения» не понимают, толкуют его по-своему, самопроизвольно; ни мне, ни полковнику, ни г-ну исправнику не верят, даже попу не верят; говорят: помещики
и начальство настоящую волю спрятали, а прочитали им подложную волю, без какой-то золотой строчки,
что настоящая воля должна быть за золотой строчкой…
Хвалынцеву стало как-то скверно на душе от всех этих разговоров, так
что захотелось просто плюнуть
и уйти, но он понимал в то
же время свое двусмысленное
и зависимое положение в обществе деликатно арестовавшего его полковника
и потому благоразумно воздержался от сильных проявлений своего чувства.
— А
что я вас хотел просить, почтеннейший Лев Александрович, — вкрадчиво начал он, улыбаясь приятельски-сладкой улыбкой
и взяв за пуговицу своего собеседника. — Малый, кажется мне, очень, очень подозрительный… Мы себе засядем будто в картишки, а вы поговорите с ним — хоть там, хоть в этой комнате; вызовите его на разговорец на эдакий… пускай-ко выскажется немножко… Это для нас, право
же, не бесполезно будет…
А между тем к нему, точно так
же, как
и к Хвалынцеву, вздумали было нахлынуть сивобородые ходоки за мир, но генеральский адъютант увидел их в окно в то еще время, как они только на крыльцо взбирались,
и не успев еще совершенно оправиться от невольного впечатления, какое произвел на него тысячеголосый крик толпы, приказал ординарцам гнать ходоков с крыльца, ни за
что не допуская их до особы генерала.
Поручик возжелал с первой
же минуты показать свою твердость
и силу, коими сам в душе намеревался немало полюбоваться, возжелал,
что называется, сделать впечатление, или «faire une juste impression» [Произвести нужное впечатление (фр.).], как подумал он в буквальной точности.
— Да ведь это по нашему, по мужицкому разуму — все одно выходит, — возражали мужики с плутоватыми ухмылками. — Опять
же видимое дело — не взыщите, ваше благородие, на слове, а только как есть вы баре, так барскую руку
и тянете, коли говорите,
что земля по закону господская. Этому никак нельзя быть,
и никак мы тому верить не можем, потому — земля завсягды земская была, значит, она мирская, а вы шутите: господская! Стало быть, можем ли мы верить?
Мужики
же в ответ им говорили,
что пущай генерал покажет им свою особую грамоту за царевой печатью, тогда ему поверят,
что он точно послан от начальства, а не от арб, а адъютанту на все его доводы возражали,
что по их мужицкому разуму прежняя барщина
и личный труд, к какому их теперь обязывают, выходит все одно
и то
же.
Точно так
же не понимали они
и генерала; генерал
же, в свою очередь, не мог уразуметь их в том пункте,
что земля, признаваемая законом собственностью помещика, со стороны крестьян вовсе таковою не признается, а почитается какою-то искони веков ихнею земской, мирскою собственностью: «мы-де помещичьи, господские, а земля наша, а не барская».
— Читайте им «Положение»! Об их обязанностях читайте! — обратился полковник Пшецыньский к становому, испытывая точно такую
же неловкость
и не зная сам, для
чего и зачем тот будет читать.
— Да какие
же мы бунтовщики! — послышался в толпе протестующий говор. —
И чего они
и в сам деле, все «бунтовщики» да «бунтовщики»! Кабы мы были бунтовщики, нешто мы стояли бы так?.. Мы больше ничего,
что хотим быть оправлены, чтобы супротив закону не обижали бы нас… А зачинщиков… Какие
же промеж нас зачинщики?.. Зачинщиков нет!
— Как нет?..
Что они там толкуют? — почтительно косясь
и оглядываясь на генерала
и, видимо, желая изобразить перед ним свою энергическую деятельность, возвысил голос Пшецыньский, который сбежал с крыльца, однако
же не приближался к толпе далее
чем на тридцать шагов. — Должны быть зачинщики! Выдавай их сюда! Пусть все беспрекословно выходят к его превосходительству!.. Вы должны довериться вашему начальству! Выдавай зачинщиков, говорю я!
Либерально-почтительный адъютант был того
же мнения
и в душе даже как будто подбодрился тем,
что в такую минуту близ него есть люди, разделяющие его собственное убеждение.
А между тем в глубокой темноте, около солдатского бивуака, потайно, незаметно
и в высшей степени осторожно шныряла какая-то неведомая личность, которую трудно было разглядеть в густом
и мглистом мраке; но зато часовые
и дежурные легко могли принять ее за какого-нибудь своего
же проснувшегося солдатика, тем более
что неведомая личность эта была одета во что-то не то вроде крестьянской, не то вроде солдатской сермяги.
Предварительно, впрочем, по совету все того
же Пшецыньского, не забыли поблагодарить батальон за его молодецкое поведение, но при этом начальство осталось несколько недовольно тем обстоятельством,
что ответное «рады стараться» пробежало по фронту как-то вяло, раздумчиво
и словно бы неохотно.
Обед был кончен,
и общество перешло в гостиную, меблированную, как
и все губернаторские гостиные, или
что одно
и то
же — как
и все губернаторские дома, где мебель
и вся принадлежность, заведенные на казенный счет лет сорок тому назад, всецело переходят по наследству от одного губернатора к другому.
— Да помилуйте, барон, — горячо начал Непомук, как бы слегка оправдываясь в чем-то, — третьего дня мы получили от тамошнего исправника донесение,
что, по дошедшим до него слухам, крестьяне этих деревень толкуют между собой
и о подложной воле, — ну, полковник тотчас
же и поехал туда… дали знать предводителю… исправник тоже отправился на место… а теперь вдруг — опять бунт, опять восстание!..
— Ха, ха, ха! — в том
же тоне продолжал гость. —
И сейчас уже войско!..
И к
чему тут войско?.. будто нельзя
и без войска делать эти вещи!.. Тут главное — нравственное влияние своей собственной личности, а не войско. Я уверен,
что все это пустяки: просто-напросто мужички не поняли дела; ну, пошумели, покричали — их за это наказать, конечно, следует… внушить на будущее время, но зачем
же войско!
— Ах, барон! Но ведь вы не знаете, — с фешенебельным прискорбием вмешалась генеральша, — вы не знаете,
что это за народ! эта прислуга, например! Ну, на
что уже я — губернаторша —
и я даже несколько терплю от моей прислуги,
и я не могу узнать ее за последние годы… Конечно, со мной они еще не очень уж забываются, но… вообще эта эмансипация их совсем разбаловала… Нет, на первых
же порах надо, непременно надо показать им меры строгости, — иначе мы все небезопасны!
— Ну-у! Voilà la question!.. [Вот в
чем вопрос! (фр.).] Надо
же выразить ему наше… э-е… наше сочувствие… нашу признательность. Ведь целый край в опасности… Ваши собственные интересы: да
и вы сами наконец, comme un membre de la noblesse [Как дворянин (фр.).], можете пострадать, если бы не Саксен, — ведь почем знать — все еще может случиться!..
— Ну
и исключат — так
что же? Эко горе!.. Коли есть башка на плечах, то
и без гимназии пробьет себе путь, а нет башки — туда
и дорога!
— A monsieur Шписс!.. ведь вы с ним,
что называется, les insèparables… [Неразлучные друзья (фр.).] Его тоже привлекли сюда симпатии
и убеждения? — продолжала она все с той
же легкой улыбкой, замечая,
что ее вопросы начинают коробить прелестного правоведа.
Не могу
же я! — неловко оправдывался вконец сконфуженный Анатоль, явно ища случая, как бы поскорее удрать отсюда,
и проклиная себя внутренне за то,
что дернула
же его нелегкая подойти «к этой пьявке».
Все эти спичи по части прогресса, развития там симпатий, заявлений
и прочего — все это то
же самое,
что бешемель при телятине, то есть нечто, к самой сути дела, пожалуй, вовсе
и не идущее.
Это мы только,
что называется, черту кочергу ставим, мимоходом отдаем дань Ваалу нашего времени, а главная-то суть у нас всегда была,
и есть,
и будет неизменно все одна
и та
же: это — жратва! да, жратва, милостивые государыни!
— Ну, пойдем до кабинета: там теплее
и покойнее… потолкуем… Я давно уж с нетерпением ждал пана, — радушно говорил ксендз, предупредительно пропуская Пшецыньского в смежную комнату. — Сядай, муй коханы, сядай на ту фотелю… ближе к камину!.. Ну, то так ладне!..
Чем же мне подчивать пана?
Студент немножко сконфузился, почувствовав при этих словах маленькую неловкость: показалось оно ему больно уж оригинальным; но он тотчас
же и притом очень поспешно постарался сам себя успокоить тем,
что это, мол,
и лучше, — по крайней мере без всяких церемоний,
и что оно по-настоящему так
и следует.
Волоса ее точно так
же были острижены; но то,
что довольно еще шло к молодому личику хозяйки, вовсе уж было не к лицу ее двадцатисемилетней гостье, придавая всей физиономии ее не то какой-то птичий, не то — деревянно-кукольный
и даже неприятный характер.
Устинов не выдержал
и рассмеялся. Легкая улыбка покосила
и губы Хвалынцева; Анцыфров
же снова примолк
и съежился. Остальные сидели молча, пригнетенные, словно бы ожидая,
что вот-вот сейчас разразится гроза
и буря. Одна только Стрешнева была совершенно спокойна
и улыбалась своей ясной, безмятежной улыбкой.
Полояров снова было запел как ни в
чем не бывало, но Татьяна Николаевна тотчас
же поднялась с места, мигнула Устинову
и громко стала прощаться со своей подругой. Вслед за ней поднялись
и Устинов с Хвалынцевым. Подвиляньский, обладавший большим тактом,
чем его приятель Полояров, перестал аккомпанировать
и тоже взялся за шляпу.
— Э, помилуйте! А наглость-то на
что? Ведь у него
что ни имя, то дурак;
что ни деятель не его покроя, то подлец, продажный человек. Голос к тому
же у него очень громкий, вот
и кричит; а с этим куда как легко сделать себя умником! Вся хитрость в том, чтобы других всех ругать дураками. Ведь тут кто раньше встал да палку взял — тот
и капрал.
— О, ваше превосходительство!.. я даже
и не смел бы подумать… но если вы столь добры
и великодушны, то это все,
чего мы только могли бы желать!.. ведь бедные дети, ваше превосходительство… ведь это для них тот
же хлеб насущный!..
— Н-да! Но…
что же делать! — пожал тот плечами. — Ее превосходительство весьма сожалеет
и… даже извиняется; но… она тем не менее готова всячески помочь вам
и потому поручила мне взять от вас несколько билетов для раздачи.
Иные отказывались от билетов, говоря,
что возьмут потом или
что уже взяли, другие поприсылали их обратно — кто при вежливо извинительных записочках, выставляя какое-нибудь благовидное препятствие к посещению вечера, а кто, то есть большая часть, без всяких записок
и пояснений, просто возвращали в тех
же самых, только уже распечатанных конвертах, чрез своего кучера или с горничною, приказав сказать майору, «
что для наших, мол, господ не надо, потому — не требуется».
И майор очень сердился на то,
что почти все кучера, возвращавшие билеты, переминаясь, просили у него
же «на чаек-с».
— Ну, уж это
и в самом деле черт знает
что! — разводил он руками; — словно бы ты у них для самого себя на бедность выпрашиваешь! Эдакое английское равнодушие! (майор полагал,
что вообще англичане все очень равнодушны). Ведь общественный
же интерес! Ведь свое
же родное, русское дело!.. Тьфу ты,
что за народ нынче пошел!
Суток за двое до назначенного дня вдруг стало известно по городу,
что графиня де-Монтеспан большой «раут» у себя делает, на котором будет весь элегантный Славнобубенск
и, как нарочно, дернула
же ее нелегкая назначить этот «раут» на то самое число, на которое
и майор назначил свой вечер.
— Эка штука три рубля! — говорил он фыркая
и задирая голову. — Оттого
и сочувствует,
что у Петра Петровича
и у самого-то преподавание-то идет почитай
что на тех
же самых жандармственных принципах; а небойсь, кабы мы вели эту школу, так нам бы кукиш с маслом прислал! Эта присылка только еще больше все дело компрометирует.
Полоярова все эти дни куда как сильно подмывало с эффектом показать свою особу на публичной эстраде; но… хотя боязнь ареста
и поуспокоилась в нем, однако
же не настолько еще, чтобы рискнуть появлением пред публикой,
и Полояров к тому
же полагал,
что уж если он заявит себя, то должен заявить не иначе как только чему-нибудь сильно «в нос шибательным».
—
И это точно так
же совершенно все равно для меня: я ни на
чем не умею.
— Ну
что ж, в овраге так в овраге!
И прекрасное дело! — с напускным равнодушием сказал учитель, подымаясь с постели. В сущности
же в эту минуту нечто жуткое слегка стало похватывать его за душу.
— Не стоит, мой ангел, ей-Богу, не стоит! — промолвил он с равнодушной гримасой; — ведь уж коли всю жизнь не брал пистолета в руки, так с одного урока все равно не научишься. Да
и притом
же… мне так сдается…
что в человека целить совсем не то,
что в мишень, хоть бы этот человек был даже
и Феликс Подвиляньский, а все-таки…
Это показывает, во-первых, насколько Славнобубенск интересовался игрою «благородных любителей», а во-вторых, объясняется тем,
что предварительную продажу билетов взяла на себя сама Констанция Александровна, задние
же ряды были поручены полицмейстеру, а тот уже «принял свои меры», чтобы все билеты были пораспиханы,
и в этом случае, — хочешь не хочешь, — отдувалось своими карманами преимущественно именитое купечество.
Прелестная женщина произносит эти слова с таким грациозно-прелестным выражением просьбы, доброты
и человеколюбия,
что monsieur такой-то тотчас
же изображает улыбкою своею полнейшую
и вселюбезнейшую готовность заклать самого себя в пользу милых бедных губернаторши.
С другими
же господами, которые,
что называется, на карман туговаты, Констанция Александровна принимала тактику иного рода,
и эту тактику мы могли бы назвать милым нахальством. Получив билет, осведомляется, например, господин о выставленной цене своему месту
и вытаскивает из кармана какие-нибудь две желтенькие бумажки. Генеральша тотчас
же встречает их своим кокетливым удивлением.
—
Что это, сдачу хотите? (при этом следовал все тот
же мило
и грациозно-удивленный взгляд). Но у меня нет мелких; я не имею сдачи, значит, уж надобно жертвовать все… Я вас буду очень, очень благодарить за это, от лица моих милых бедных!
Скажем только,
что Ступендьева блистала изяществом своих манер, прелестный Анатоль явился прелестнейшим графом,
и все прочие артисты хотя далеко уступали в изяществе, зато роли свои выдолбили превосходно: нельзя
же иначе — потому играют с губернаторшей,
и само высшее начальство на их игру взирать изволит.
Подхалютин пришел в некоторое недоумение
и спросил, где
же тут собственно невинность: в княжне или в кувшине,
и если в кувшине, то напрасно княжна Тугоуховская столь безрасчетно тратит ее,
и что напрасно не участвует в этой прекрасной картине mademoiselle Сидорова.
— Ой, нет! Как
же ж таки-так до бискупа? До бискупа дойдут своим чередом. Там уж у нас есть надежные люди — на них
и отправим. А там уж передадут… Я думаю так,
что рублей четыреста сам я пошлю, а об остальных попрошу пана Болеслава, либо Подвиляньский пусть поручит пану Яроцю, а то неловко одному переправлять такую большую сумму.
— Поскорей не можно… поскорей опять неловко будет: как
же ж так-таки сразу после спектакля?.. Мало ль
что может потом обернуться! А мы так, через месяц, сперва Яроц, а потом я. Надо наперед отправить наши росписки, то есть будто мы должны там, а деньги прямо на имя полиции; полиция вытребует кредиторов
и уплатит сполна, а нам росписки перешлет обратно. Вот это так. Это дело будет, а то так, по-татарски — ни с бухты, ни барахты! — «Завше розумне
и легальне
и вшистко розумне
и легальне!»
— Вот, батюшка мой, — обратился майор к Устинову, когда кухарка вышла за дверь, — это вот тоже новости последнего времени. Прежде, бывало, идет куда, так непременно хоть скажется, а нынче — вздумала себе — хвать! оделась
и шмыг за ворота! Случись
что в доме, храни Бог, так куда
и послать-то за ней, не знаешь.
И я
же вот еще свободы ее при этом лишаю!