Неточные совпадения
Увы!.. этот блестящий и в своем роде — как и большая часть молодых служащих
людей того времени — даже модно-современный адъютант, даже фразисто-либеральный в мире светских гостиных и кабинетов, который там так легко, так хладнокровно и так административно-либерально решал иногда, при случае, все вопросы и затруднения по крестьянским делам — здесь, перед этою толпою решительно не знал, что ему
делать!
— Да; но покамест-то он еще ровно ничего не
сделал такого, за что мы могли бы заявлять нашу признательность:
человек только что едва приехать успел.
— Я, кажется, знаю это, — подтвердил он, — но терпеть не могу, когда
люди вообще сидят, ничего не
делая! Папироску сосать — все-таки какое-нибудь занятие. Вот и Лубянскую приучаю, да плохо что-то. Все это, доложу я вам, жантильничанье!.. Женственность, изволите видеть, страдает; а по-нашему, первым делом каждая порядочная женщина, то есть женщина дела, должна прежде всего всякую эту женственность к черту!
— Нам нужна женщина-работник, женщина-товарищ, женщина-человек, а вернее сказать — женщина-самка, — продолжал Полояров, — а эта гнилая женственность, это один только изящный разврат, который из вашего брата
делает кукол. Это все эстетика! (последнее слово было произнесено с особенным презрением). Лубянская, хотите, что ли, папироску? Бавфра, что называется, Сампсон крепкий.
— Э, помилуйте! А наглость-то на что? Ведь у него что ни имя, то дурак; что ни деятель не его покроя, то подлец, продажный
человек. Голос к тому же у него очень громкий, вот и кричит; а с этим куда как легко
сделать себя умником! Вся хитрость в том, чтобы других всех ругать дураками. Ведь тут кто раньше встал да палку взял — тот и капрал.
— Господин Шишкин! Как честный
человек, скажите откровенно, останавливал ли я вас, чтобы вы не
делали этой глупости? Скажите по совести!
— Верьте моей совести, я от души рад бы был
сделать все возможное, лишь бы только облегчить участь молодого
человека, я вполне сочувствую господину Устинову и прочим, которые подали голоса против исключения, но, господа!.. все это вполне бесполезно!
— Ну, уж это было бы глупее всего. Мы-то тогда уж совсем дураков из себя разыграем, добрым
людям на потеху. Впрочем, нет, — уверенно прибавил Устинов, — не думаю, он хоть и мерзавец, а этого не
сделает.
— Господи Боже мой! — продолжал он, — двадцать лет знаю
человека, встречаюсь каждый день, и все считал его русским, а он вдруг, на тебе, поляк оказывается! Вот уж не ожидал-то! Ха-ха-ха! Ну, сюрприз! Точно что сюрприз вы мне
сделали! А ведь я какое угодно пари стал бы держать, что славнобубенский стряпчий наш Матвей Осипыч — русак чистокровный!.. Ведь я даже думал, что он из поповичей!
Майор снова начинал тревожиться и сердиться. «Ведь эдакая, право, скверная, упрямая девчонка! Характер-то какой настойчивый!.. Это хочет, чтобы я покорился, чтобы я первым прощения просил да по ее бы
сделал… Ну, уж нет-с, извините! Этого не будет! Этого нельзя-с!.. Да-с, этого нельзя-с!.. Из-за пустой поблажки да честных, хороших
людей обижать, это называется бабством! А я не баба, и бабой не буду!.. Да-с, не буду бабой я! вот что!»
— Ах, Нюта, Нюта! Если б у
людей не было памяти! — сокрушенно вздохнул он, понемногу приходя в себя. — Как вспомню, я с ума схожу!.. За что ты убила меня? что я
сделал тебе? А вы! — обратился он к Полоярову. — Я принимал вас в дом к себе как честного
человека, а вы вот чем отплатили!.. Спасибо вам, господин Полояров!.. И тебе спасибо, дочка!
— Я и не говорю, что не может, — ответил владыка, — я говорю только, что этот
человек открыто проповедует безбожие, читает там воспрещенные брошюры и
делает на них свои комментарии, отвращает учеников от церкви, наконец… Вот что говорю я, ваше превосходительство!
—
Делать? а вот что
делать, — пояснил Свитка. — Вы будете строго и неуклонно исполнять то, что вам укажут. Впоследствии, с моего разрешения, вы можете избрать себе двух помощников из надежных и лично вам известных
людей, но кроме вас, они точно так же не должны ничего и никого знать, я и сам точно так же никого не знаю. Понимаете? И вот все, что вам предоставляется. Средства на ведение дела вы будете получать от меня, а за измену делу, предваряю вас, последует неминуемая кара.
— Ну, друг любезный! чур, головы не вешать! — хлопнув по плечу, весело подбодрил его Свитка. — Знаете, говорят, это вообще дурная примета, если конь перед боем весит голову. Смелее! Будьте достойны той чести, которую
сделал вам выбор общества, будьте же порядочным
человеком! Надо помнить то святое дело, за которое вы теперь взялись своею охотой!
Вера ее в Полоярова была безгранична: уж если он сказал, уже если он что
сделал, значит, это так и должно, значит, иначе и быть ничего не может, и все, что ни
сделает он, все это хорошо, потому что Полояров не может
сделать ничего дурного, потому что это
человек иного закала, иного развития, иного ума, даже просто, наконец, иной, совсем новой породы, тем более, что и сам он называл себя «новым
человеком».
Особенно некстати было все это именно в настоящее время, когда патриот только что
сделал новое «пожертвование» и, чрез ходатайство фон-Саксена и иных сильных
людей в Петербурге, ожидал получения святой Анны на шею.
Весьма и весьма многие искренно сожалели об отъезде Иосафа: он никому не
сделал никакого зла; напротив, сколько
людей оставляло в сердце своем благодарное воспоминание о том добре, которое творил старик по силе своей возможности!
— Чтó бы я
сделала? — медленно проговорила она. — Во-первых, я бы не вышла иначе замуж, как только убедясь прежде в самой себе, что я точно люблю
человека, что это не блажь, не вспышка, не увлечение, а дело крепкое и серьезное. Ну, и после этого… мне бы уж, конечно, не пришлось полюбить другого.
И, наконец, во власти самой женщины
сделать так, чтобы
человек всегда любил ее, чтобы ему и в голову не пришло о возможности увлечься другою.
А эти 50 рублей — поворот к ограничению числа студентов; это значит
сделать университет для большинства недоступным,
сделать его достоянием касты, достоянием достаточных
людей.
— О, я в этом и не сомневаюсь! Но это вы успеете
сделать и потом, впоследствии! — говорил Свитка, притворяясь, будто не понял настоящего смысла фразы Хвалынцева. — Ведь не может же быть, чтобы
человек в вашем положении добровольно пожелал сидеть Бог знает сколько времени в Петропавловских казематах.
— Хотя я и гражданский
человек, но… одобряю! — заметил, с благосклонным жестом, его превосходительство. — Военная служба для молодого
человека не мешает… это формирует, регулирует… Это хорошо, одним словом!.. Постарайтесь и на новом своем поприще стойко исполнять то, к чему взывают долг и честь и ваша совесть. Я надеюсь, что вы вполне оправдаете ту лестную рекомендацию, которую
сделал мне о вас многоуважаемый Иосиф Игнатьевич.
Так часто бывает с
людьми, которые знают, что им нужно, например, съездить туда-то и
сделать то-то, но которым исполнить это почему-либо неприятно или неловко, совестно, тяжело, и они день за день откладывают свое решение, и с каждым днем выполнение данного решения становится для них все труднее, все неловче и тяжелее, тогда как сразу, по первому порыву, оно было бы неизмеримо и легче, и проще, и короче.
«Ну, как бы то там ни было, а уж теперь поздно!» — злобно решил он, вставая с извозчика перед домом, где жили Стрешневы. «Пусть оно и нехорошо… Пусть даже подло, но… Цезарина… Это женщина, которая и из подлеца
сделает честного
человека, и из честного — подлеца!.. А она для меня все!.. Помоги же мне, Цезарина!»
— Цель… — чуть-чуть замялся Хвалынцев. — Боже мой, да надо же
человеку что-нибудь
делать с собою!.. Не небо же коптить, вот и цель вам!
Как-то довольно кстати предложил он ей несколько щекотливый вопрос: «Что б она
сделала, если бы, выйдя замуж, глубоко полюбила впоследствии другого?» Ответ был ясен и прост: «Я бы не вышла иначе, как только убедясь наперед в самой себе, что я точно люблю
человека, что это не блажь, не вспышка, не увлечение, а дело крепкое и серьезное, и после этого мне, уж конечно, не пришлось бы полюбить другого».
«А я говорила ему тогда, что во власти самой женщины
сделать так, чтобы
человек всегда любил тебя», горько думалось Татьяне в эти минуты, «только одну тебя! чтобы ему и в голову не пришло о возможности увлечься другою.
Стрешнева просидела в читальне около часу. Лидинька просила ее заходить почаще и сама тоже обещалась как-нибудь завернуть к ней. В конце концов ее снабдили абонементным билетом и связкою нескольких книжек, по преимуществу состоявших из собранных и переплетенных воедино кой-каких журнальных статей. Выбор этих книжек удостоил
сделать для Татьяны сам Лука Благоприобретов, сказав, что эти статьи недостаточно прочесть, но надо даже изучать как догмат всякому порядочному и честному
человеку.
— Что
делать, мой друг! — нельзя! Надо бывать иногда, надо следить, отношения поддерживать, — возразил Свитка. — А ты крайне неосторожен! Я уж толкал, толкал: нет, неймется-таки
человеку!
Я, как честный
человек, считаю с своей стороны долгом предупредить тебя, что я не возьму на себя ни малейшей заботы об этом ребенке, если ты вздумаешь
делать глупости, оставлять его.
Не в том ли, что я, совсем чужой, посторонний
человек, из одного только простого чувства человеческого сострадания, решился помочь моей старой знакомой в ее критическом положении и
сделал для нее все, что мог?
Ничто, кроме личного вкуса, не мешает им убивать и грабить, и ничто, кроме личного вкуса, не побуждает
людей подобного закала
делать открытия в области наук и общественной жизни…
Это вот какой народец: захочет —
сделает полезнейшую реформу, захочет — зарежет
человека, захочет — откроет истину в науке, захочет — вскроет шкатулку у вас в кабинете» [«Русское слово», март 1862.
В Петербурге, при встрече с таким вопросом,
люди обыкновенно
делают самое индифферентное заключение: «А черт его знает!
Каждый хотел бы быть арестован, потому что это тотчас же возбуждает в целом обществе говор, толки, участие, сочувствие, — словом,
делает из
человека в некотором роде героя, а если и не героя, то во всяком случае очень интересную личность: «А, мол, Анцыфров-то!
А вот
люди иного сорта,
люди, с которыми я, положим, лично и не знаком, но эти
люди и заочно знают меня и
делают мне честь и уважение…
Полоярова подержали-подержали да и выпустили. Да и что ж более оставалось с ним
делать, как не выпустить? Не держать же
человека за одну только глупость его! Впрочем, арест был вменен ему в наказание.