Неточные совпадения
— Вот, слухи между ними пошли, что «енарал с Питеру» приедет им «волю заправскую читать»… Полковник вынужден вчера эстафетой потребовать войско, а они, уж Бог знает
как и откуда, прослышали о войске и думают, что это войско и придет к ним с настоящею волею, — ну, и ждут вот,
да еще и соседних мутят, и соседи тоже поприходили.
Поручик, юный годами и опытностью, хотя и знал, что у русских мужиков есть обычай встречать с хлебом и солью, однако полагал, что это делается не более
как для проформы, вроде того,
как подчиненные являются иногда к начальству с ничего не значащими и ничего не выражающими рапортами; а теперь, в настоящих обстоятельствах, присутствие этого стола с этими стариками показалось ему даже, в некотором смысле, дерзостью: помилуйте, тут люди намереваются одной собственной особой, одним своим появлением задать этому мужичью доброго трепету, а тут вдруг, вовсе уж и без малейших признаков
какого бы то ни было страха, выходят прямо перед ним, лицом к лицу, два какие-то человека,
да еще со своими поднесениями!
— Ну-у! Voilà la question!.. [Вот в чем вопрос! (фр.).] Надо же выразить ему наше… э-е… наше сочувствие… нашу признательность. Ведь целый край в опасности… Ваши собственные интересы:
да и вы сами наконец, comme un membre de la noblesse [
Как дворянин (фр.).], можете пострадать, если бы не Саксен, — ведь почем знать — все
еще может случиться!..
— Ну,
как «что?» Ты ведь, в некотором роде, интересная личность, новый человек здесь,
да еще и в Снежках был… Нет, она в самом деле добрая! Если хочешь, отправимся нынче вечером, — я забегу за тобою.
—
Да что «ну-с»… «Ну-с» по-немецки значит орех! А я нахожу, что все это глупость!
Какая тут дуэль? По-моему, просто: коли повздорили друг с другом, ну возьми друг друга
да и потузи сколько душе твоей угодно!.. Кто поколотил, тот, значит, и прав!.. А то что такое дуэль, я вас спрашиваю? Средневековый, феодально-аристократический обычай! Ну, и к черту бы его!.. Но в этом в Подвиляньском все-таки этот гонор
еще шляхетский сидит, традиции, знаете, и прочее… Так вот, угодно, что ли, вам драться?
Не успел
еще он, по окончании письма, выпить предобеденную рюмку настойки
да закусить свежею молодою редискою со сливочным маслом,
как в смежной комнате раздалось знакомое бряцание сабли полковника Пшецыньского, для которого ксендз-пробощ «всегда был дома».
— Папахен! — защебетала снова радостная девушка, —
да что же ты не сказал
еще ни слова! Рад или не рад? Я рада! Ведь говорю тебе, я люблю его! Ну, скажи же нам, скажи,
как это в старых комедиях говорится: «дети мои, будьте счастливы!» — с комическою важностью приподнялась она на цыпочки, расставляя руки в виде театрального благословения, и, наконец, не выдержав, весело расхохоталась.
Теперь по Волге то и дело «бегают» пароходы, и потому бурлак спокойно себе тянет бечеву Жегулями и спокойно плывет мимо их расшива и беляна, а
еще не далее
как лет двадцать назад Жегули, это классическое место волжских разбоев, были далеко не безопасны. Вдруг, бывало, над гладью реки раздастся зычно молодецкое сарын на кичку! — и судохозяин вместе с батраками, в ужасе, ничком падает на палубу и лежит неподвижно, пока в его суденышке шарят, хозяйничают
да шалят вольные ребята.
— В словах этого офицера много дельного, — сказала она. —
Да, он прав, потому что действительно теперь настало такое время, что необходимо
как можно скорее подготовить войско, и если вы точно не избрали
еще никакой специальности — ступайте! Я вас благословляю.
Вспоминалось
еще Татьяне,
как в тот самый прощальный, майский вечер Хвалынцев, раздумавшись над ее словами, сказал ей, что ее взгляд на серьезное чувство, пожалуй, хорош,
да только та беда, что с ним рискуешь иногда быть очень несчастливым в жизни, если вдруг ошибешься,
да полюбишь человека ветреного, увлекающегося, который разлюбит тебя потом, который в каждом смазливом личике будет находить себе источник чувства или развлечения, — тогда что? спросил он в том разговоре.
Моисей Исаакович Фрумкин, очень вертлявый молодой человек, довольно красивой наружности, постоянно старался держать себя
как можно бойче и развязнее, втайне желая тем самым скрыть свое семитическое происхождение, и в силу этой же причины очень огорчался в душе своей тем печальным обстоятельством, что носил выдающееся имя Моисея,
да еще вдобавок Исааковича.
— В Германии, — мимоходом буркнул ей Полояров. — А во-вторых,
какая же это реальность, — продолжал он, — коли вдруг ведьм повыдумывал
да Гамлетову тень
еще там,
да черт знает что!.. Или вдруг относится серьезно к такому пошлому чувству,
как ревность, и драму на этом строить! Ведь узкость, узкость-то
какая! А дураки рот разевают
да кричат ему: гений! гений!.. Плевка он стоит, этот ваш гений!
Пропагандируй, внушай, брат, исподволь, развивай незаметно свою идею, долби их,
как капля камень, а они ребята добрые — небойсь, разнесут твою идею по белому свету, проведут ее и в печать, и в общество, в массы,
да еще будут думать при этом, будто твоя идея их же собственное изобретение.
—
Да зачем же непременно вашу? — возразила Затц; — ведь есть же
еще три свободные комнаты: Лубянская может занять под себя хоть любую. Она ведь тоже из наших… Что ж!.. А я с своей стороны не прочь, пожалуй, чтоб и она жила. Ведь мы здесь живем коммуной, на равных основаниях, и друг другу ничем не обязаны, — пояснила она Нюточке, и вслед за тем обратилась ко всем вообще. — Так
как, господа? Принимаете, что ли, новую гражданку?
Она бросилась в Петербург сгоряча, очертя голову, не зная,
как там все это будет, и как-то
еще все обойдется и устроится — бросилась на авось, с одной темной надеждой, что, вероятно, как-нибудь
да обойдется, что Полояров ее выручит, что отец, может быть, и не узнает, что
какими бы то ни было судьбами надо будет скрыть, обмануть его, отвести все подозрения, а кáк именно — этого-то она и не знала, но только думала, что там Полояров, конечно, что-нибудь придумает и устроит.
Причины и соображения заключались в том, что карман вдовушки зачастую оказывал услуги превыше всяких служительских обязанностей, а для того, чтобы пользоваться услугами ее кармана, надо же было сделать ей хоть какую-нибудь льготу, а то вдруг — гляди —
как закапризничает дура,
да, пожалуй,
еще не захочет жить в коммуне, так тут и засядешь
как рак на мели.
— Одного я только боюсь, — совсем уже тихим шепотом прибавила она, помолчав немного, — вида-то у нее при себе никакого нет; и когда я спросила про то господина Полоярова, так они очень даже уклончиво ответили, что вид им будет; однако вот все нет до сей поры. А я боюсь, что
как неравно — не дай Бог — умрет, что я с ней тут стану делать-то тогда без вида? Ведь у нас так на этот счет строго, что и хоронить, пожалуй, не станут,
да еще историю себе с полицией наживешь… Боюсь я этого страх
как!
— Андрей Павлыч, — начал он с таким спокойствием непреклонной решимости, которое поразило Устинова. — Не скрывайте, говорите лучше прямо… Меня вы не обманете: я вижу, я очень хорошо вижу по вас, что вы знаете что-то очень недоброе,
да только сказать не решаетесь… Ничего!..
Как бы ни было худо то, что вы скажете, я перенесу… Я уж много перенес… ну, и
еще перенесу… Вы видите, я спокоен… Ведь все равно же, рано ли, поздно ли, узнаю… Говорите лучше сразу!
— Voilá c’est le mot [Вот точное слово! (фр.)]!.. Именно превкусная!.. Глаза-то
какие!.. А губы? а ноздри? — О, многообещающие ноздри! И притом же
еще нигилистка!
Да это, ей-Богу, преинтересно!.. Але ж éстешь тéнги ходак, душéчко! — весело хлопнул он по плечу поручика. — Но только отчего ж у нее волосы не острижены? Ведь у этих нигилисток, говорят, волосы под гребенку стригут? Только фис!.. Это, положим, оригинально, однако очень некрасиво.
— А я бы на твоем месте и непременно женился бы! И чем скорее, тем лучше! — резонерским тоном заговорил пан грабя. — Если действительно,
как ты говоришь, из нее веревки вить можно,
да еще если к тому же эта добродетель ни в чем отказывать не умеет, а для тебя готова всем пожертвовать — я бы вот сию же минуту «к алтарю». К алтарю, сударыня, без всяких разговоров! И пусть себе Исайя ликует по-москéвську! Я тоже стану ликовать с ним вместе!
—
Да как тебе сказать!.. Ужасно ведь неловко это… И
как приступить?.. Ведь это ей покажется и странно, и подозрительно, если так «ни с бухты ни с барахты» ляпнешь ей: переведи, мол, все состояние на мое имя!.. А сама она
еще не догадалась об этом… Надо как-нибудь исподволь, поосторожней
да половче, а тут, может, не сегодня завтра придется браться за дело, уходить в Литву. Вот тут и раздумывай над такою задачей.
— Ну меньше нет. Пожалуйте сдачи, а то и на извозчика не будет, — сказал он, кладя на стол бумажку. — А может, хотите
еще попытать счастья? — заманчиво подмигнул ей пан грабя. — Вишь, вам все идет «любишь
да любишь!»
Какая, право, счастливая! И в жизни везет, и в картах везет, и в любви везет! Так что же, угодно
еще немножко?
—
Как видите: цел, здрав и невредим.
Да и что ж бы они со мной поделали, если против меня нет никаких улик и фактов? Мы, батенька, тоже ведь мозгами-то пошевеливаем не хуже, коли не получше других, и за себя
еще потягаемся-с!