Неточные совпадения
Не успел Хвалынцев оглядеться, распустить дорожный ременной пояс
да заказать самовар, как к нему вошли несколько мужиков и с поклонами остановились вдоль стены у дверей. Бороды по большей части
были сивые, почтенные.
—
Да все, как
есть: и становой, и исправник; Корвинской барин — предводитель — тоже за немца; опять же офицер какой-то с города наехал — и тот за немца… Одна надежа на енарала на питерского… Пошто же мужиков обижать занапрасно!
— Послушайте, — таинственно взяв под руку, отвел он предводителя в сторону, на другой конец залы, — студиозуса-то, я полагаю, все-таки лучше
будет позадержать немного… Он хоть и знакомый ваш,
да ведь вы за него ручаться не можете… А я уж знаю вообще, каков этот народец… Мы его эдак, под благовидным предлогом… Оно как-то спокойнее.
Для их же собственной пользы и выгоды денежный выкуп за душевой надел заменили им личной работой, — не желают: «мы-де ноне вольные и баршшыны не хотим!» Мы все объясняем им, что тут никакой барщины нет, что это не барщина, а замена выкупа личным трудом в пользу помещика, которому нужно же выкуп вносить, что это только так, пока — временная мера, для их же выгоды, — а они свое несут: «Баршшына
да баршшына!» И вот, как говорится, inde iraе [Отсюда гнев (лат.).], отсюда и вся история… «Положения» не понимают, толкуют его по-своему, самопроизвольно; ни мне, ни полковнику, ни г-ну исправнику не верят, даже попу не верят; говорят: помещики и начальство настоящую волю спрятали, а прочитали им подложную волю, без какой-то золотой строчки, что настоящая воля должна
быть за золотой строчкой…
Почти перед самым крыльцом
был теперь поставлен столик, которого прежде адъютант не заметил. Он
был покрыт чистой, белой салфеткой с узорчато расшитыми каймами, и на нем возвышался, на блюде, каравай пшеничного хлеба
да солонка, а по бокам, обнажа свои головы, стояли двое почтенных, благообразных стариков, с длинными, седыми бородами, в праздничных синих кафтанах.
Поручик, юный годами и опытностью, хотя и знал, что у русских мужиков
есть обычай встречать с хлебом и солью, однако полагал, что это делается не более как для проформы, вроде того, как подчиненные являются иногда к начальству с ничего не значащими и ничего не выражающими рапортами; а теперь, в настоящих обстоятельствах, присутствие этого стола с этими стариками показалось ему даже, в некотором смысле, дерзостью: помилуйте, тут люди намереваются одной собственной особой, одним своим появлением задать этому мужичью доброго трепету, а тут вдруг, вовсе уж и без малейших признаков какого бы то ни
было страха, выходят прямо перед ним, лицом к лицу, два какие-то человека,
да еще со своими поднесениями!
—
Да ведь это по нашему, по мужицкому разуму — все одно выходит, — возражали мужики с плутоватыми ухмылками. — Опять же видимое дело — не взыщите, ваше благородие, на слове, а только как
есть вы баре, так барскую руку и тянете, коли говорите, что земля по закону господская. Этому никак нельзя
быть, и никак мы тому верить не можем, потому — земля завсягды земская
была, значит, она мирская, а вы шутите: господская! Стало
быть, можем ли мы верить?
—
Да ведь закон… — вмешался
было Пшецыньский.
— Любезные мои, такого закона, про какой вы говорите, нет и никогда не бывало,
да и
быть не может, и тот, кто сказал вам про него, — тот, значит, обманщик и смутитель! Вы этому не верьте! Я вам говорю, что такого закона нет! — убеждал генерал переговорщиков.
—
Да уж что толковать! — порешили, наконец, переговорщики, почесав затылки. — Деньги мы, так и
быть, платить, пожалуй, горазды, а на барщину не согласны.
— Я-то ничего,
да мир не согласен; значит, все, батюшко, высокое твое превосходительство, все, как
есть все не согласны — весь мир, значит! — ответствовал тот.
—
Да все не согласны! весь мир не согласен! — закричали из толпы те передние ряды, которым
была видна и слышна расправа адъютанта.
Да и не один он, а и все эти представители власти чувствовали себя как-то не совсем ловко, и всем им хотелось как-нибудь наполнить время до решительной минуты, когда войско уж
будет на месте.
—
Да какие же мы бунтовщики! — послышался в толпе протестующий говор. — И чего они и в сам деле, все «бунтовщики»
да «бунтовщики»! Кабы мы
были бунтовщики, нешто мы стояли бы так?.. Мы больше ничего, что хотим
быть оправлены, чтобы супротив закону не обижали бы нас… А зачинщиков… Какие же промеж нас зачинщики?.. Зачинщиков нет!
—
Да все мы зачинщики!.. Все, как
есть! — дружно грянуло над толпою. — Все здесь! всех бери!
Скоро
была съедена солдатская крупа, и костры стали гаснуть, оставляя после себя широкие пепелища с красными тлеющими угольями. Батальон гомонился и засыпал на своем холодном бивуаке. Все село казалось в темноте каким-то мертвым: нигде ни голоса людского, ни огонька в оконце. Вдалеке только слышался топот казачьих патрулей,
да собаки заливались порою.
— Как, батюшка, не придется! — всполошилась Драчиха. —
Да что ж я, по-твоему, не власть предержащая, что ли? Сам поп, значит, должен знать, что в Писании доказано: «властям предержащим
да покоряются», — а я, мой отец, завсегда власть
была,
есть и
буду, и ты мне мужиков такими словесами не порти, а то я на тебя благочинному доведу!
Другую партию составляли, в некотором роде, плебеи: два-три молодых средней руки помещика, кое-кто из учителей гимназии, кое-кто из офицеров
да чиновников, и эта партия оваций не готовила, но чутко выжидала, когда первая партия начнет их, чтобы заявить свой противовес, как вдруг генерал с его адъютантом неожиданно
был вызван телеграммой в Петербург, и по Славнобубенску пошли слухи, что на место его едет кто-то новый, дабы всетщательнейше расследовать дело крестьянских волнений и вообще общественного настроения целого края.
— Ха, ха, ха! — изящно смеялся он, немножко в нос и немножко сквозь зубы, как только и умеют смеяться после обеда одни высокоблаговоспитанные люди. — Бунт, восстание!.. ха, ха, ха!.. Этот полковник, должно
быть, большой руки трус… Зачем он там?..
Да и вообще, скажите мне, что это? Я давеча не успел хорошенько расспросить у вас.
Подошло еще несколько публики и между прочим две-три молодые дамы,
да три-четыре девицы, из которых половина
была с остриженными волосами — прическа, начинавшая в то время сильно входить в употребление в кружках известного рода.
—
Да я… я
было думала… я уверена
была, что все это дело народное.
Многие явились в эту церковь с чистым, сердечным желанием помянуть убиенных, и между ними
были Устинов с Хвалынцевым,
да та молодая девушка со старушкой, которые стояли рядом с ними.
— Oh, oui! un homme parfaitement comme il faut! [О,
да! Абсолютно порядочный человек (фр.).] Я в этом никогда не сомневалась, — подтвердила девушка. — Ну, а на обеде вы
будете сегодня?
— Господа!.. Не поддавайтесь!.. Не поддавайтесь… — то там, то здесь, позади других, подуськивал
да подшептывал Анцыфров, стараясь, однако же, не
быть замеченным.
Хоры, противоположные той стороне, где поместились музыканты, начали понемногу наполняться дамами, между которыми
были исключительно сливки
да сметана славнобубенского mond’a [Светского общества (фр.).].
—
Будем же стремиться к тому, чтобы поддерживать друг друга, каждый индивидуально и все вообще, на пути служения нашего пользе общественной и интересам гражданственным!
Будем стремиться ко всестороннему развитию,
будем ценить и по достоинству награждать труды и усердие каждого, и
да присоединятся к ликованию нашему наши меньшие братья, наш добрый, русский, православный мужичок!
Наконец все власти, важности и почтенности встали из-за стола, и дело перешло в гостиные, по части кофе, чаю, сигар и ликеров. Но многие из публики остались еще за столом допивать шампанское, причем кучка около недоросля все увеличивалась. На хоры понесли корзинки и горки фруктов с конфектами
да мороженое угощать матрон и весталок славнобубенских. Туда же направился своею ленивою, перевалистою походкою и губернский острослов Подхалютин. Он любил «поврать с бабами», и это
было целью его экспедиции на хоры.
Это мы только, что называется, черту кочергу ставим, мимоходом отдаем дань Ваалу нашего времени, а главная-то
суть у нас всегда
была, и
есть, и
будет неизменно все одна и та же: это — жратва!
да, жратва, милостивые государыни!
Мы и чувства наши, и самого-то барона, пожалуй, завтра же забудем, а вот стерлядей аршинных
да олонецких рябчиков долго вспоминать станем, до первой новой… ну, хоть экзекуции или еще какой-нибудь там эмансипации, которые обе безразлично тоже
будут удобным предлогом.
— Все, чтó пригодно, то останется, а о тех, которые
будут забраны, и в семьях, и в обществе пойдут толки, сожаления, сетования
да ропот…
— Ах,
да!.. Чуть
было не забыл! — остановил Кунцевич своего гостя, провожая его в прихожую. — Если пан увидит завтра утром пани Констанцию, то пусть скажет, что я заеду к ним часов около трех; надо внушить ей, пускай-ко постарается хоть слегка завербовать в стадо этого фон-Саксена… Он, слышно, податлив на женские речи… Может, даст Бог, и из этого барона выйдет славный баран! — с обычным своим тихим и мягким смехом завершил Кунцевич, в последний раз откланиваясь Пшецыньскому.
— Ну, как «что?» Ты ведь, в некотором роде, интересная личность, новый человек здесь,
да еще и в Снежках
был… Нет, она в самом деле добрая! Если хочешь, отправимся нынче вечером, — я забегу за тобою.
—
Да ведь скука, поди-ко? — поморщился
было Хвалынцев.
Небольшое зальце
было убрано весьма просто, кое-какая сборная мебель, кисейные занавески, старые клавикорды, а по стенам портреты Ермолова, Паскевича, Воронцова и две литографии, изображающие подвиги простых русских солдатиков: умирающего рядового, который передает товарищу спасенное им полковое знамя,
да другого, такого же точно солдата, с дымящимся фитилем пред пороховым погребом, в то время, когда малочисленные защитники укрепления почти все уже перебиты
да перерезаны огромными полчищами горцев.
В этих портретах,
да в этих литографиях,
быть может, заключались лучшие, самые заветные и самые теплые воспоминания старого майора.
Анцыфров, видимо, желал порисоваться, — показать, что и он тоже такого рода важная птица, которую
есть за что арестовать. Полояров, напротив, как-то злобно отмалчивался. По сведениям хозяйки, оказалось, однако, что забрано в ночь вовсе не множество, на чем так упорно продолжал настаивать Анцыфров, а всего только четыре человека: один молодой, но семейный чиновник, один офицер Инфляндманландского полка, племянник соборного протопопа
да гимназист седьмого класса — сын инспектора врачебной управы.
— Я, кажется, знаю это, — подтвердил он, — но терпеть не могу, когда люди вообще сидят, ничего не делая! Папироску сосать — все-таки какое-нибудь занятие. Вот и Лубянскую приучаю,
да плохо что-то. Все это, доложу я вам, жантильничанье!.. Женственность, изволите видеть, страдает; а по-нашему, первым делом каждая порядочная женщина, то
есть женщина дела, должна прежде всего всякую эту женственность к черту!
Но оказалось, что майора теперь, пожалуй, не скоро сдвинешь с точки его разговора. Петр Петрович тоже попал на любимую свою тему и завербовал в разговор Татьяну Николаевну
да Устинова с Хвалынцевым. Он толковал своему новому знакомому о воскресной школе, которую, наконец-то, удалось ему, после многих хлопот и усилий, завести в городе Славнобубенске. Эта школа
была его создание и составляла одну из первых сердечных его слабостей.
Сам я кое-как грамоте обучаю; закон Божий — пречистенский дьякон, отец Сидор, ходит преподавать; Андрей Павлыч по арифметике, а Татьяна Николаевна с Анютой мне, старику, насчет грамоты помогают,
да вот тоже которые девочки
есть у нас, так тех рукоделию разному обучают.
И теперь вот много желающих
есть,
да поместиться-то негде: помещение у нас тесновато, вот и все тут, как видите!
Уж я решил отправиться к губернаторше; она, говорят, добрая;
буду просить ее покровительства
да содействия насчет концертика-то.
— Нет, батюшка, извините меня, старика, а скажу я вам по-солдатски! — решительным тоном завершил Петр Петрович. — Дело это я почитаю, ровно царскую службу мою, святым делом, и взялся я за него, на старости лет, с молитвой
да с Божьим благословением, так уж дьявола-то тешить этим делом мне не приходится. Я, сударь мой, хочу обучать ребят, чтоб они
были добрыми христианами
да честными русскими людьми. Мне за них отчет Богу давать придется; так уж не смущайте вы нашего дела!
—
Да кто там
будет еще помнить все ваши имена!.. Моей голове нет лишнего времени заниматься такими пустяками!
— Ну, нет, батюшка, у меня в доме таких песен не
пойте! — остановил он Ардальона прямо и решительно. — И как это вам не стыдно: взяли хорошую солдатскую песню
да на-ко тебе, какую мерзость на нее сочинили! Перестаньте, пожалуйста!
— Что-с? Пшецыньского? — слегка прищурился на него старик. — Я, сударь мой, турка не пугался, черкеса не пугался,
да англичанина с французом не испугался, так уж вашего-то Пшецыньского мне и Бог
да и совесть бояться не велели! А песню-то вы все-таки не
пойте!
—
Да уж там какие ни
есть убеждения, а свои, не купленые! — отрезал ему Петр Петрович. — Я, сударь мой, старый солдат!.. Я, сударь мой, на своем веку одиннадцать ран за эти свои убеждения принял, так уж на старости-то лет не стать мне меняться.
— Песню, дружок,
пой сколько хочешь, а мерзостей
петь да слушать не следует.
— Эх!.. Как же это так! — с раздумчивым сожалением прицмокнул
да покачал головою опешенный Петр Петрович. — Ну, жаль, очень жаль!.. Ее превосходительство
была так милостива, сама даже предложила… Мы так надеялись… Очень, очень жаль… А участие ее много помогло бы доброму делу… Много помогло бы!
— Н-да… то
есть нет! Она поручила мне распорядиться этим делом…
Да вы не беспокойтесь — уж я как-нибудь постараюсь.
— Да-с, вот то-то оно и
есть! — в ответ на это поддразнивал его Полояров, который почти дня не пропускал без того, чтобы не побывать у Анны Петровны и, заодно уж, позавтракать там, либо пообедать, либо чаю напиться. — А кабы мы-то делали, так у нас не то бы
было.