Неточные совпадения
«Долго вас помещики душили,
Становые били,
И привыкли всякому злодею
Подставлять мы
шею.
В страхе нас квартальные держали,
Немцы муштровали,
Про царей попы твердили миру...
Ошеломленный Устинов не успел еще опомниться и прийти
в себя, как Полояров со своим спутником уже удалились самым поспешным образом.
В этой поспешности, конечно, немалую роль играло серьезное опасение за несокрушимость своих
шей, боков и физиономий.
Но вот
в чем главная беда и величайшее горе: к спектаклю и особенно к живым картинам неизбежно придется делать новые костюмы, свежие туалеты, а там еще, — черт его возьми, бал
в виду имеется, значит, опять-таки
шей свежие платья, а тут на прошлой неделе князь-papа изволил
в клубе проиграться, и денег
в виду никаких и ниоткуда!
Являлась она не иначе как
в черном платье,
в черных гипюрах,
в черных перчатках, с черными четками на
шее, с которых спускался на грудь черный крест, сделанный так, что имел вид креста сломанного.
Купец Ласточкин действительно не возжелал отпустить им материи, а madame Oiseau [Мадам Вуазо (фр.).] не бралась
шить и ставить приклад, но княжны заявили о своем слезном горе Констанции Александровне, — и ее превосходительство
в ту же минуту откомандировала Шписса к непокорному невеже Ласточкину, с приказанием немедленно отпустить подобающее количество разных материй, по приложенному реестру княжон, а модистку Oiseau велела позвать к себе, переговорила с нею о чем-то наедине — и madame Oiseau
в три дня пошила костюмы на весь шестерик.
Он отсылает их на эшафот, но там,
в самую роковую минуту, дарит им пощаду и жизнь,
в виду восторженного народа, и даже награждает весьма значительными деньгами… хорошенькая племянница директора вне себя от радости, кидается ему на
шею.
Особенно некстати было все это именно
в настоящее время, когда патриот только что сделал новое «пожертвование» и, чрез ходатайство фон-Саксена и иных сильных людей
в Петербурге, ожидал получения святой Анны на
шею.
Он так давно и так сердечно мечтал о ней, так томился, ждал и надеялся, совершенно основательно полагая ее гораздо выше Льва и Солнца, «хоша Лев будет и не
в пример показистее», — он уж даже призвал к себе живописца и заранее заказал ему перемалевать на портретах свои регалии, чтобы выше всех прочих начертить сердечно-приятную Анну, и теперь, когда Анна готова уже украсить собою его
шею — вдруг, словно с неба, свалился — на-ко тебе! — эдакой позорный скандалище!
Брильянты на голове, брильянты на открытой
шее, золото и дорогие камни на руках, парижские цветы, старые брюссели, беспощадно открытые, сверкающие плечи, обворожительная улыбка, полные, вкусно сделанные руки с розовым локотком, роскошное платье, представлявшее символическое соединение польских цветов, кармазинного с белым, — вот то сверкающее, очаровательное впечатление, которым поражала
в первый миг прелестная женщина каждого при входе
в ее парадную большую залу.
В небольшой и легкой плетеной беседке, сплошь обвитой побегами павоя и хмеля, на зеленой скамье, перед зеленым садовым столиком сидела Татьяна Николаевна Стрешнева и
шила себе к лету холстинковое платье. Перед нею лежали рабочий баул и недавно сорванные с клумбы две розы. По саду начинали уже летать майские жуки да ночные бабочки, и как-то гуще и сильнее запахло к ночи со всех окружающих клумб ароматом резеды и садового жасмина.
Девушка старалась
шить прилежней, потому что чувствовала, будто сегодня ей как-то не шьется. Голова была занята чем-то другим; взор отрывался от работы и задумчиво летел куда-то вдаль, на Заволжье, и долго, почти неподвижно тонул
в этом вечереющем пространстве; рука почти машинально останавливалась с иглою, и только по прошествии нескольких минут, словно бы опомнясь и придя
в себя, девушка замечала, что шитье ее забыто, а непослушные мысли и глаза опять вот блуждали где-то!
— Вы к словам придираетесь. Задача, положим, и не
в этом, а уметь самой
сшить себе платье — дело не лишнее.
Жандармский полковник Пшецыньский, арестовавший тебя
в Высоких Снежках, недавно получил Анну на
шею за снежковское укрощение и по этому поводу лихо откалывал (с орденом на
шее) мазурку на семейном вечере
в летнем помещении клуба.
Он стоял
в распахнутом бобровом пальто, и между развернувшимися бортами его кашне Хвалынцев заметил какой-то орден на его
шее.
Теперь он вспомнил очень ясно, что подле Свитки стоял именно капитан Чарыковский, крикнувший вместе с другими офицерами на полицейского, когда тот схватил за шиворот Хвалынцева; а тот блондин чиновник,
в распахнутом бобровом пальто, с орденом на
шее, был не кто иной, как Иосиф Игнатьевич Колтышко.
Одета она была совсем по-домашнему,
в кашемировый пеньюар, с черными четками на
шее.
Это ведь просто отличие,
в некотором роде повышение
в чине или орден на
шею!
Воображается ему, что его за усердие к ордену на
шею представляют, что он даже
в донские казаки переходит и командует целым казачьим полком, специально предназначенным для того, чтобы переловить и истребить всех Фрумкиных на свете.
Неточные совпадения
Татьяна
в лес; медведь за нею; // Снег рыхлый по колено ей; // То длинный сук ее за
шею // Зацепит вдруг, то из ушей // Златые серьги вырвет силой; // То
в хрупком снеге с ножки милой // Увязнет мокрый башмачок; // То выронит она платок; // Поднять ей некогда; боится, // Медведя слышит за собой, // И даже трепетной рукой // Одежды край поднять стыдится; // Она бежит, он всё вослед, // И сил уже бежать ей нет.
Еще страшней, еще чуднее: // Вот рак верхом на пауке, // Вот череп на гусиной
шее // Вертится
в красном колпаке, // Вот мельница вприсядку пляшет // И крыльями трещит и машет; // Лай, хохот, пенье, свист и хлоп, // Людская молвь и конский топ! // Но что подумала Татьяна, // Когда узнала меж гостей // Того, кто мил и страшен ей, // Героя нашего романа! // Онегин за столом сидит // И
в дверь украдкою глядит.
Открытый взгляд, лицо мужественное, бакенбарды и большие усы с проседью, стрижка низкая, а на затылке даже под гребенку,
шея толстая, широкая, так называемая
в три этажа или
в три складки с трещиной поперек, голос — бас с некоторою охрипью, движения генеральские.
Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила
в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх,
шеей не ворочал вовсе и
в силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
Тот и другая с лаем понесли кольцами хвосты свои
в переднюю, где гостья освобождалась от своего клока и очутилась
в платье модного узора и цвета и
в длинных хвостах на
шее: жасмины понеслись по всей комнате.