Неточные совпадения
Потом с точно таким же наслаждением он наполнил другую для
самого себя и, придвинув возможно ближе свое кресло, уселся как раз против Пшецыньского, затем, тихо дотронувшись обеими ладонями до его коленей и пытливо засматривая
в его глаза, спросил каким-то нежно-ласковым, как бы расслабленным и
в то же
время таинственно-серьезным тоном...
Большинство трех голосов оказалось на стороне исключения. Два из них принадлежали
самому председателю, который некоторое
время колебался было, отдать ли эти два голоса
в пользу устиновского предложения или
в пользу его противников, но из столь затруднительного колебания вывел его опять-таки все
тот же находчивый и предусмотрительный Феликс Мартынович Подвиляньский.
Около четверти часа прошло
в совершенном молчании, Хвалынцев сидел и барабанил ногтями по столу, а Устинов все еще продолжал расхаживать, и только
время от
времени та же
самая полупрезрительная, полуравнодушная усмешка появлялась на его губах.
— За кого это? — серьезно сдвинув брови, спросил губернатор, которому был уже не по нутру
самый разговор подобного рода,
в то время, когда
в столовой ждет эль и ростбиф.
Как часто бывает с человеком, который
в критическую минуту полнейшего отсутствия каких бы
то ни было денег начинает вдруг шарить по всем карманам старого своего платья,
в чаянии авось-либо обретется где какой-нибудь забытый, завалящий двугривенник, хотя
сам в то же
время почти вполне убежден, что двугривенника
в жилетках нет и быть не может, — так точно и Ардальон Полояров, ходючи по комнате, присел к столу и почти безотчетно стал рыться
в ящиках, перебирая старые бумаги, словно бы они могли вдруг подать ему какой-нибудь дельный, практический совет.
Писал тогда Полояров эту рукопись под впечатлением свежих ран, причиненных ему лишением питательного места, под наплывом яростной злости и личного раздражения против либерала и патриота сольгородского, и следы сей злобы явно сказывались на всем произведении его, которое было преисполнено обличительного жара и блистало молниями благородного негодования и пафосом гражданских чувств,
то есть носило
в себе все
те новые новинки, которые познала земля Русская с 1857 года, —
время, к коему относилась и
самая рукопись.
Впоследствии даже
сам автор сознал
в своем детище некоторые недостатки, и это сознание немало способствовало полному забвению,
тем более, что и
самые раны, нанесенные автору патриотом, от
времени успели затянуться.
— Ге-ге! Куда хватили! — ухмыльнулся обличитель. — А позвольте спросить, за что же вы это к суду потянете? Что же вы на суде говорить-то станете? — что вот, меня, мол, господин Полояров изобразил
в своем сочинении? Это, что ли? А суд вас спросит: стало быть, вы признали
самого себя? Ну, с чем вас и поздравляю! Ведь нынче, батюшка, не
те времена-с; нынче гласность! газеты! — втемную, значит, нельзя сыграть! Почему вы тут признаете себя? Разве Низкохлебов
то же
самое, что Верхохлебов.
Но замечательнее всего, что все
те, которые имели честь быть представлены графу,
в глубине души своей очень хорошо понимали и чувствовали, относительно себя,
то же
самое, что чувствовал к ним и граф Маржецкий, — словно бы, действительно, все они были варвары и татары пред этим представителем европейской цивилизации и аристократизма; и
в то же
время каждый из них как бы стремился изобразить чем-то, что он-то, собственно,
сам по себе, да и все-то мы вообще вовсе не варвары и не татары, а очень либеральные и цивилизованные люди, но… но… сила, поставленная свыше, и т. д.
— Молиться и плакать — это все, что осталось им
в настоящее
время, — тихо, но отчетливо и медленно проговорил граф с благоговейным выражением глубокого почтения
в лице, придавая
тем самым значительную вескость своим серьезным словам, вместе с которыми встал с места и пошел навстречу хозяйке, показавшейся
в дверях залы.
Это уже слишком!» — злобно бормотал он, стиснув зубы, а рассудок меж
тем скромно подшептывал
в это
самое время простой вопрос: «чем же ты это, любезный друг, им докажешь?» — И досадливая злоба еще пуще подступала к его сердцу.
В эти глухие и немые три десятка годов память современников, свидетелей и очевидцев 1831 года понемногу притуплялась; негодование если
в них и было,
то намного смирялось и угомонялось
самим временем;
в русском сердце давно уже поселилось если не примирение и забвение,
то равнодушный и спокойный индифферентизм.
Оба молчали, и обоим начинало становиться как-то неловко, и оба чувствовали
в то же
время один
в другом
ту же
самую неловкость. А неловкость эта нашла оттого, что Стрешнева все больше и больше угадывала
в Хвалынцеве присутствие какой-то неискренности и затаенности, и он тоже понял, что она угадала
в нем именно это. Молчание начинало становиться тягостным.
Нюточка, пока еще не знала, что такое мать, не противоречила Ардальону и даже соглашалась с ним, находя, что это, конечно, всего удобнее, хотя
в душе у нее какое-то смутное чувство и шептало
в то же
самое время, что такой удобный расчет с будущим существом сдается почему-то и не совсем удобным.
В то же
самое время, как тверские гимназисты изгоняли из собрания даму, тринадцать лиц, принадлежавших к составу мировых учреждений Тверской губернии, из которых многие уже перешагнули границу лет, где по тогдашней вере молодого поколения начиналась область «отсталости», были арестованы, привезены
в Петропавловскую крепость и преданы суду Сената.
То же было и по поводу Писемского, и притом
в то же
самое время: «Искра», одобренная и поддержанная «Современником»
в лице четырех его соредакторов, специально заявивших ей
в особом благоволивом адресе свое одобрение, сделала знаменитый силлогизм такого рода: «Никита Безрылов написал фельетон, достойный всякого порицания; следственно романы и повести г. Писемского, да и
сам г.
Бесцеремонность
в распространении этих подметных листков дошла до
того, что во
время заутрени
в Светлое Воскресенье
в самом Зимнем дворце, при многолюднейшем собрании, было разбросано во многих экземплярах воззвание «к русским офицерам». Оно валялось на подоконниках, на мебели, и многие из офицеров, не выключая и весьма почтенных генералов, совершенно неожиданно находили у себя
в заднем кармане, вместе с носовым платком, и эту прокламацию.
Каждый
в отдельности, невольно поддаваясь
в душе чувству страха за возможность неблагоприятного ареста, хотел бы как-нибудь увильнуть от него и потому стремился исчезнуть куда ни на есть из коммуны, укрыться где-нибудь на стороне,
в месте укромном, глухом и безопасном, и каждый
в то же
самое время ясно провидел
в другом подобное же эгоистическое стремление; но Малгоржану, например, не хотелось, чтобы Анцыфров избежал ареста, тогда как
сам он, оставаясь
в коммуне, подвергнется ему; равно и Анцыфрову не хотелось, чтобы и Малгоржан укрылся, если ему, Анцыфрову, предлежит сия печальная участь.
Прошло несколько дней после ареста, наделавшего столько переполоха. Сожители все ожидали, что не сегодня — завтра нагрянут жандармы и их заберут. Каждый внезапный и порывистый звонок приводил их
в смущение. И чего так страшились эти политические жеребята, они и
сами не знали, но только страшились, потому что
время тогда такое было… «Там берут, тут берут — отчего же и нас не взять?» — все думает себе Малгоржан или Анцыфров, беспрестанно возвращаясь все к одной и
той же господствующей и тревожащей мысли.
Моисей мало-помалу успел и прочим членам внушить мысль, что Полояров, зарабатывая
сам очень немного и
в то же
время распоряжаясь общими деньгами, живет по преимуществу на их общий счет.
Быть может, ни раньше, ни позже, а именно
в эту
самую глубоко-скорбную минуту свершился
тот нравственный кризис,
тот благодетельный перелом
в тифозной горячке общественного организма
того времени, который потом с такою мощью и достоинством сказался на весь мир одним годом позднее.
Повсюду
самая усиленная бдительность и, несмотря на это — 29-го мая загорелся от поджога Александрийский театр,
в то время когда еще очень много было огня и на Толкучем и
в Троицком,
в Щербаковом и
в иных местах за Фонтанкой, а 30-го мая сделано более десяти поджогов.
— Недели с две
тому назад иду я как-то по Садовой, мимо комендантского управления, а оттуда из подъезда
в это
самое время выходит полковник какой-то.
Вот уже это признание почти совсем готово, вот уже оно вертится на языке,
само высказывается
в глазах, но… бог знает почему, только чувствуется
в то же
время, что
в этом признании есть что-то роковое — и слово, готовое уже сорваться, как-то невольно,
само собою замирает на языке, а тяжелая дума еще злее после этого ложится на сердце,
в котором опять вот кто-то сидит и шепчет ему страшное название, и дарит его таким бесконечным самопрезрением.
Неточные совпадения
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я
в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На
самом утре наших дней.
Но муж любил ее сердечно, //
В ее затеи не входил, // Во всем ей веровал беспечно, // А
сам в халате ел и пил; // Покойно жизнь его катилась; // Под вечер иногда сходилась // Соседей добрая семья, // Нецеремонные друзья, // И потужить, и позлословить, // И посмеяться кой о чем. // Проходит
время; между
тем // Прикажут Ольге чай готовить, // Там ужин, там и спать пора, // И гости едут со двора.
Услыша эти слова, Чичиков, чтобы не сделать дворовых людей свидетелями соблазнительной сцены и вместе с
тем чувствуя, что держать Ноздрева было бесполезно, выпустил его руки.
В это
самое время вошел Порфирий и с ним Павлушка, парень дюжий, с которым иметь дело было совсем невыгодно.
— Ради
самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что это ты делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер из-за
того только, что попался начальник не
того… Что ж это? Ведь если на это глядеть, тогда и
в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть
время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
Одна из них нарочно прошла мимо его, чтобы дать ему это заметить, и даже задела блондинку довольно небрежно толстым руло своего платья, а шарфом, который порхал вокруг плеч ее, распорядилась так, что он махнул концом своим ее по
самому лицу;
в то же
самое время позади его из одних дамских уст изнеслось вместе с запахом фиалок довольно колкое и язвительное замечание.