Неточные совпадения
А между
тем к нему, точно так же,
как и к Хвалынцеву, вздумали было нахлынуть сивобородые ходоки за мир, но генеральский адъютант увидел их
в окно
в то еще
время,
как они только на крыльцо взбирались, и не успев еще совершенно оправиться от невольного впечатления,
какое произвел на него тысячеголосый крик толпы, приказал ординарцам гнать ходоков с крыльца, ни за что не допуская их до особы генерала.
Увы!.. этот блестящий и
в своем роде —
как и большая часть молодых служащих людей
того времени — даже модно-современный адъютант, даже фразисто-либеральный
в мире светских гостиных и кабинетов, который там так легко, так хладнокровно и так административно-либерально решал иногда, при случае, все вопросы и затруднения по крестьянским делам — здесь, перед этою толпою решительно не знал, что ему делать!
— Долой!.. долой полицию! к черту! Вон! — довольно дружно подхватили
в кучке, но городовые продолжали себе стоять
как ни
в чем не бывало, словно бы и не понимая, что эти возгласы,
в некотором роде, до них касаются, и только
время от
времени флегматично замечали близстоявшим, чтобы
те расходились — «потому — нэможно! начальство нэ велыть!».
—
В настоящее
время, — продолжал меж
тем оратор-советник, — когда Россия,
в виду изумленной Европы, столь быстро стремится по пути прогресса, общественного развития и всестороннего гражданского преуспеяния, по пути равенства личных прав и
как индивидуальной, так и социальной свободы; когда каждый из нас, милостивые государи, чувствует себя живым атомом этого громадного тела, этой великой машины прогресса и цивилизации, — что необходимо… я хочу сказать — неизбежно должно соединять нас здесь, за этой дружественной трапезой,
в одну братскую, любящуюся семью, —
какое чувство,
какая мысль должны руководить нами?
Потом с точно таким же наслаждением он наполнил другую для самого себя и, придвинув возможно ближе свое кресло, уселся
как раз против Пшецыньского, затем, тихо дотронувшись обеими ладонями до его коленей и пытливо засматривая
в его глаза, спросил каким-то нежно-ласковым,
как бы расслабленным и
в то же
время таинственно-серьезным тоном...
Минута благоприятствует, и посему не теряйте
времени, да не застанет вас всех во
тьме слепыми и спящими великий Судия и Решитель судеб,
как тать
в ночи приходящий, но да предстанете пред Него бодрствующими, с горящими светильниками веры
в руках и опоясанныя поясом любви к ойчизне.
— А вот что было бы не дурно! — придумал студент по прошествии некоторого
времени. — У меня там,
в нумере, есть с собою револьвер, так мы вот что: завтра утром встанем-ка пораньше да отправимся хоть
в ту же рощу… Я тебе покажу,
как стрелять,
как целить… все же таки лучше; хоть несколько выстрелов предварительно сделаешь, все же наука!
— Если хотите поступать, я могу объяснить вам все дело,
как и что, одним словом, весь ход, всю процедуру… Научу,
как устроиться, заочно с профессорами познакомлю,
то есть дам их характеристики… Ну, а кроме
того, есть там у меня товарищи кое-какие, могу познакомить, дам письма, это все ведь на первое
время необходимо
в чужом городе.
Но, положим, что на этот счет можно бы легко разубедить ее; для этого потребуется только немного нежности да бойкий разговорец
в том духе и
в тех принципах, которым поклоняется с некоторого
времени Лидинька, и сердце ее умягчится, и прикажет она своему благоверному добыть ей,
как бы
то ни было, денег, и благоверный
в этом случае не будет ослушником обожаемой супруги, только с получателя документец возьмет на всякий случай.
Как часто бывает с человеком, который
в критическую минуту полнейшего отсутствия
каких бы
то ни было денег начинает вдруг шарить по всем карманам старого своего платья,
в чаянии авось-либо обретется где какой-нибудь забытый, завалящий двугривенник, хотя сам
в то же
время почти вполне убежден, что двугривенника
в жилетках нет и быть не может, — так точно и Ардальон Полояров, ходючи по комнате, присел к столу и почти безотчетно стал рыться
в ящиках, перебирая старые бумаги, словно бы они могли вдруг подать ему какой-нибудь дельный, практический совет.
Судя по
тому,
как встретил его губернатор-хозяин и губернаторша-хозяйка,
как вошел и поклонился им граф,
как окинул он все общество равнодушно-холодным и
в то же
время снисходительным взглядом, который, казалось, говорил: «
Какие вы все жалкие, мои милые!
какие вы все, должно быть, глупые!
Граф поклонился ему точно так же,
как и хозяевам,
то есть почтительно и
в то же
время с неимоверным, хотя и притворно-скромным достоинством: «Древнеродовитый магнат, я нахожусь, по воле политических обстоятельств,
в отчуждении и несчастии, крест которых, впрочем, сумею нести на себе с полным человеческим и гордо-молчаливым достоинством» — вот что выражал молчаливый поклон его.
Но замечательнее всего, что все
те, которые имели честь быть представлены графу,
в глубине души своей очень хорошо понимали и чувствовали, относительно себя,
то же самое, что чувствовал к ним и граф Маржецкий, — словно бы, действительно, все они были варвары и татары пред этим представителем европейской цивилизации и аристократизма; и
в то же
время каждый из них
как бы стремился изобразить чем-то, что он-то, собственно, сам по себе, да и все-то мы вообще вовсе не варвары и не татары, а очень либеральные и цивилизованные люди, но… но… сила, поставленная свыше, и т. д.
В то первое
время замечательная, оригинальная красота этой женщины хотя и производила на него свое невольно обаятельное впечатление, но эта красота, это богатство и роскошь тела говорили одной только чувственности — ощущение, которое, при мысли о любви к Татьяне, Хвалынцев гнал от себя и безусловно осуждал его, хотя это ощущение все-таки, помимо его собственной воли,
как тать закрадывалось
в душу и смущало его порою.
Свитка отсоветовал Хвалынцеву тотчас же перебираться на старую квартиру. Он ему прямо, «
как старший», указывал оставаться у графини Маржецкой до
того времени, пока не будет приискан надежный поручитель, так
как,
в противном случае, полиция могла бы придраться к экс-студенту и выслать его на родину
в течение двух суток.
В сущности же, Свитка делал это для
того, чтобы вновь завербованный адепт еще более укрепился
в своем решении, а кто же лучше графини мог поспособствовать этому?
Свитка внимательно следил за выражением его лица и видел,
как тревожно забегали его глаза по этим косым строчкам. «Бога ради, где вы и что с вами?» — стояло
в этой записке. «Эта ужасная неизвестность вконец измучила меня. Я просто голову теряю. Если вы вернетесь
в эту квартиру живы и здоровы,
то Бога ради, не медля ни одной минуты, сейчас же приезжайте к нам. Все равно
в какое время, только приезжайте. Если же нельзя,
то хоть уведомьте. Я жду. Ваша Т.»
— Ну, ладно, ладно! —
как бы соглашаясь, замахал рукой Полояров и
в то же
время выразительно подмигнул акушерке: дескать, пусть ее болтает, а мы таки свое сделаем.
В то же самое
время,
как тверские гимназисты изгоняли из собрания даму, тринадцать лиц, принадлежавших к составу мировых учреждений Тверской губернии, из которых многие уже перешагнули границу лет, где по тогдашней вере молодого поколения начиналась область «отсталости», были арестованы, привезены
в Петропавловскую крепость и преданы суду Сената.
То были
времена вокабул, Икса, Игрека и Зета,
времена алфавитной гласности, когда
в «Искре» обличались какой-то идиллик Филимон, какой-то воевода Болотяный, какие-то Мидас, Псих, Урлук, Рыков и Макар-Гасильник; обличались города Чертогорск, Уморск, Грязнослав и проч., и когда
в обличительных стишках, раз
в неделю, неизбежно
как смерть, рифмовались «Век» и Лев Камбек, Краевский и «берег Невский», Чичерин, «мерин» и «благонамерен».
Рвение к лекциям простиралось до
того, что публика вламывалась потоком
в дверь аудитории
в то время,
как профессор еще не кончил чтения.
Каждый
в отдельности, невольно поддаваясь
в душе чувству страха за возможность неблагоприятного ареста, хотел бы как-нибудь увильнуть от него и потому стремился исчезнуть куда ни на есть из коммуны, укрыться где-нибудь на стороне,
в месте укромном, глухом и безопасном, и каждый
в то же самое
время ясно провидел
в другом подобное же эгоистическое стремление; но Малгоржану, например, не хотелось, чтобы Анцыфров избежал ареста, тогда
как сам он, оставаясь
в коммуне, подвергнется ему; равно и Анцыфрову не хотелось, чтобы и Малгоржан укрылся, если ему, Анцыфрову, предлежит сия печальная участь.
Таким образом, первое
время все члены коммуны держались
как бы
в стаде, и если выходили куда,
то старались сделать это, по возможности, гуртом.
— А мне, господа, это письмо кажется очень сомнительным! — не стесняясь присутствием Ардальона, громко обратился он к присутствующим. — И странно это, право! Отчего вдруг Ардальон Михайлович получает от Герцена хвалебный гимн своей честности
как раз
в то самое
время, когда мы настойчиво потребовали от него отчетов? Не знаю,
как вы, господа, а я нахожу, что это очень странная игра случая!
Нетерпеливое ожидание — скоро ли там наконец кончат, скоро ли муж придет, и вместе с
тем Евино любопытство узнать, что там делается и
как идет игра, заставили ее, спустя час
времени, снова на цыпочках выйти
в гостиную и поместиться за портьерой.
Странное дело, — но
то, что
в первое
время их близких отношений было для нее не более
как прихотью, капризом, новым развлечением от надоевшего кузена,
то с течением
времени, и особенно после свадьбы, стало для нее дорогим и заветным.
Для Лидиньки наступило
время действительного «личного труда», о котором она всегда столь много хлопотала на словах; но этот личный труд, состоявший
в переводах с французского, далеко не показался ей теперь вкусным, по
той причине, что Лидинька ни к
какому труду, кроме обильных словоизвержений, решительно не была способна.
Впрочем, многое из
того, что
в этих последних источниках являлось
как факты, необходимо должно было теперь подвергнуться строгому анализу и критике, а потому все
то, что не имеет фактической достоверности, автор передает,
как слухи и толки, ходившие
в обществе
того времени, ибо все эти слухи и толки имеют
ту особенность, что необыкновенно рельефно характеризуют напряженную и во многих отношениях замечательную эпоху 1862 года.].
Все это очень легко и очень быстро обработал ему Чарыковский, который
в то время пользовался хотя косвенным, но весьма значительным влиянием,
как дельный, умный, ученый и необыкновенно способный человек.
В уме своем он уже решил, что этому не бывать ни под
каким условием; но
в то же
время боялся, что слишком тепло любит ее для
того, чтоб ее просьбы и слезы не поколебали его решимости, и потому он делал все это втайне.
Неточные совпадения
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. //
Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь
то туфлю,
то журнал.
Условий света свергнув бремя, //
Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я
в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Весь вечер Ленский был рассеян, //
То молчалив,
то весел вновь; // Но
тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, //
То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно;
время ехать. Сжалось //
В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно
как будто разрывалось. // Она глядит ему
в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться,
как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно;
время улетело… // К
тому ж — он мыслит —
в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
Полицеймейстер, точно, был чудотворец:
как только услышал он,
в чем дело,
в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого
в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там,
в другой комнате,
в продолжение
того времени,
как гости резалися
в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.