Неточные совпадения
Для их же собственной пользы и выгоды денежный выкуп за душевой надел заменили им личной работой, — не желают: «мы-де ноне вольные и баршшыны не хотим!» Мы все объясняем им, что тут никакой барщины нет, что это не барщина, а замена выкупа личным трудом в пользу помещика, которому нужно же выкуп вносить, что это
только так, пока — временная мера, для их же выгоды, — а они свое несут: «Баршшына да баршшына!» И
вот, как говорится, inde iraе [Отсюда гнев (лат.).], отсюда и вся история… «Положения» не понимают, толкуют его по-своему, самопроизвольно; ни мне, ни полковнику, ни г-ну исправнику не верят, даже попу не верят; говорят: помещики и начальство настоящую волю спрятали, а прочитали им подложную волю, без какой-то золотой строчки, что настоящая воля должна быть за золотой строчкой…
Но
вот сугубо зашевелились и приободрились гости, иные крякнули в руку, иные бакенбарды пригладили, иные жилетку подергали книзу. Желанная минута наступила. Светило еще
только подкатывало к клубу, как особый вестовой, роль которого, ради пущего параду, возложена была на квартального надзирателя, оповестил об этом событии. Дежурный старшина махнул на хоры белым платком, от которого распространился крепкий запах пачули, — и оркестр торжественно грянул величественный полонез.
Потому-то
вот я и присутствую на этом обеде, коли вы знать хотите, да и все-то мы здесь
только поэтому — ей-Богу!
Если бы
только рублишек полтораста собрать, так можно бы и пособий кое-каких купить: грифельных досок, букварей, катехизисов, да
вот по соседству тут за сто рублей в год просторную квартиру уступают,
вот бы и нанять ее под школу-то: человек до ста могло бы обучаться!
Устинов не выдержал и рассмеялся. Легкая улыбка покосила и губы Хвалынцева; Анцыфров же снова примолк и съежился. Остальные сидели молча, пригнетенные, словно бы ожидая, что вот-вот сейчас разразится гроза и буря. Одна
только Стрешнева была совершенно спокойна и улыбалась своей ясной, безмятежной улыбкой.
—
Вот, и судите тут после этого! Ругают человека за то
только, что жандармский мундир носит! — горячо увлекался Петр Петрович, показывая всем и каждому из своих друзей письмо полковника, — а он хоть и поляк, а посмотрите-ка, получше многих русских оказывается!.. А вы ругаете!
— Ну,
вот вздор какой! Я ведь
только так… — пошутил, отклонился учитель, все в том же солидном тоне.
— Э, барышня, что это вы такое говорите! — снисходительно усмехнулся Подхалютин, — ну, где там страдает! Наша родина вообще страдает
только тремя недугами: желудком после масленицы, тифом на Святой, по весне, да финансовым расстройством, en générale, которое, кажется, нынче перейдет в хроническое.
Вот и все наши страдания.
— Пан заехал кстати, — пожал Кунцевич руку Пшецыньскому: — у меня тут
только что цыдула окончена. Если хочешь прочесть —
вот она.
— Я и не говорю, что не может, — ответил владыка, — я говорю
только, что этот человек открыто проповедует безбожие, читает там воспрещенные брошюры и делает на них свои комментарии, отвращает учеников от церкви, наконец…
Вот что говорю я, ваше превосходительство!
— Теперь, маменька, вы
только выздоравливайте! — утешал он ее, — а денег у нас с вами будет вдоволь!
Вот погодите: заживем припеваючи.
— Ну,
вот видишь, ты молчишь, ты сердишься!.. Зачем все это! Не лучше ли прямо?.. — На ресницах ее задрожали слезы. — Милый ты мой!.. Ты знаешь, что мне лично, пожалуй, и не нужно этого пустого обряда: я и без того люблю тебя — ведь уж я доказала!.. Мне ничего, ничего не нужно, но отец… ведь это ради отца… Я ведь понимаю, что и ты-то ради него
только решился. Милый мой! я тебя еще больше полюбила за эту жертву.
— Постойте, не торопитесь, — остановил Полояров. — Оно
только вначале так кажется; «но подождем конца!» — сказал дурак какой-то.
Вот и вы, батюшка, подождите: своевременно все выяснится, все-с обнажится!
Ардальон согласился и на извозчике полетел домой за черновою рукописью. Его душила злость и досада, но в тщетном бессилии злобы он
только награждал себя названиями осла и дурака, а Верхохлебову посылал эпитеты подлеца и мерзавца. «Двести пятьдесят рублей — шутка сказать! — так-таки ни за что из-под носа
вот прахом развеялись!.. Экой мерзавец! Чуть три половины не отнял! Три половины! Тьфу, подлец какой!»
— Да;
вот как поляки, например, те тоже так рассуждают, — сказал Свитка. — Их тоже в Польше уж как ведь мучают! И казнят, и огнем жгут, и в Сибирь ссылают тысячами, а они все терпели и терпят…
Только собираются всем народом в церковь Богу молиться за свое горе, чтобы Бог избавил их, а в них тут, в самом же храме Божьем, из ружья стреляют, штыками колют… и женщин, и малых детей, всех без разбору!
— Ну да, и турка, — согласился он. — Так
вот, Напольён с тем
только и мировую подписал с нашим государем, чтобы мужичкам беспременно волю дать, а коли не дашь, говорит, так будем опять воевать, и все ваше царство завоюем.
Девушка старалась шить прилежней, потому что чувствовала, будто сегодня ей как-то не шьется. Голова была занята чем-то другим; взор отрывался от работы и задумчиво летел куда-то вдаль, на Заволжье, и долго, почти неподвижно тонул в этом вечереющем пространстве; рука почти машинально останавливалась с иглою, и
только по прошествии нескольких минут, словно бы опомнясь и придя в себя, девушка замечала, что шитье ее забыто, а непослушные мысли и глаза опять
вот блуждали где-то!
— Да
вот,
только что с делами управился.
— Что ж, может быть, с своей точки зрения и Лидинька права, — пожала плечами Стрешнева, — как права и мать Агафоклея. Я, Константин Семенович, понимаю это дело так, — продолжала она. — Прожить свою жизнь так, чтобы ни своя собственная совесть, ни людская ненависть ни в чем не могли упрекнуть тебя, а главное — собственная совесть. Для этого нужно немножко сердца, то есть человеческого сердца, немножко рассудка да искренности. Ну,
вот и
только.
«Студенты буйствуют, студенты своевольничают », брюзжат седовласые столпы отечества (прямые столпы), и
вот являются перед глазами публики декреты: впускать в университет
только платящих (выражаясь прямее: душить невежеством массу); запретить всякие сходки (то есть, dividere et imperare, a как imperare [Разделять и властвовать, а как властвовать… (лат.).], почувствуем впоследствии).
Вот покуда два образчика нежности.
— А,
вот видите ли!.. Нет, господин Хвалынцев! — со вздохом поднялся он с места, однако же не спуская с собеседника пристального взгляда. — Не потому
только, чтобы быть с товарищами, желали вы ареста!
Но ему становилось досадно при сознании, что
вот этот человек, с которым он едва знаком, забирает над ним какую-то силу, какое-то нравственное преобладание, от которых, пожалуй, можно и освободиться, да
только не иначе, как в явный ущерб самому себе же.
— Чем заслужили вы это, мне тоже неизвестно, — отвечала она. — Я знаю
только одно: меня просили укрыть вас на время от розысков полиции, и я — как видите — в точности исполняю это, зная, что этим я оказываю маленькую услугу честному юноше.
Вот все, что я знаю.
— Ну, это так, одна
только любезная фраза! — улыбнулась Цезарина, — а шутки в сторону; я думаю, вы таки скучаете. Ведь он так усердно посвятил себя занятиям с моим сыном, — обратилась она к Чарыковскому, — так ревностно предался своему делу, что
вот уже более недели, как никуда не показывается, никуда даже из дому не выходит!
— Э, что такое войско? — заспорил конноартиллерист. — Я сам солдат, я знаю! Дисциплина в нашем войске держится
только страхом палки, шпицрутенами, а
вот погодите: отменят телесные наказания, дисциплина разом упадет до нуля, и войско сделает ручку правительству. Я убежден в этом, я знаю. Вообще теперь самое полезное — оставлять коронную службу: этим власть обессиливается.
Затем — вносить и словом и делом свою пропаганду в массы общества; не служить ни в какой службе, исключая как во фронте, для подготовки войска, или брать
только такие места, где можно иметь непосредственное влияние на мужиков —
вот что нужно делать!
Вот и все, что вам надо пока принять к сведению, но это
только пока, на первое время.
И посреди этого внутреннего хаоса, в его душе ясно стоит один
только яркий и чудный образ Цезарины, с ее знаменем в руках, с ее героическим призванием, с ее обетом полной и беззаветной любви, и
вот так и манит, так и влечет к себе словно какой-то сверхъестественной, чарующей силой и симпатией.
— То-то же
вот и есть! А вы
только служите своему делу как следует, понимаете-с? — как следует: умно, ловко, деятельно, так
только ротик разинете, как увидите, с какой быстротой пойдет служебная карьера-с!.. Ха-ха-ха!.. И повышения, и отличия, и все это будет!
Ну
вот, ты и верила в себя, ты и любила, и любишь, что же ты не сделала так, чтоб он не ушел от тебя, чтоб он не увлекся другою, чтоб он любил
только тебя одну, что ж ты не сделала этого?
— Теперича там эти господа поляки у себя в Варшаве гимны все какие-то поют, — говорил он, — гимны!.. Черт знает, что такое!.. Какие тут гимны, коли тут нужно вó!.. Кулак нужен, а они гимны!.. Тоже, слышно,
вот, капиталы все сбирают, пожертвования, а никаких тут, в сущности, особенных капиталов и не требуется! Дайте мне
только десять тысяч рублей, да я вам за десять тысяч всю Россию подыму! Какое угодно пари!! Ничего больше, как
только десять тысяч! Да и того много, пожалуй!
В одной комнате помещается, например, диван, и
только; в другой — Бог весть для чего стоит трюмо в одном углу, а в другом кожаное кресло; в третьей стол да комод и тюфяк на полу: это комната маленького Анцыфрика; четвертая меблирована одними
только стульями; в пятой ровно ничего нет — и
вот все в этом роде, а комнат между тем много.
— В церкви Бога нет. Церковь это такой же дом, как и этот,
только что архитектура в ней особенная.
Вот и все… Вы Бога-то видели?
— Одного я
только боюсь, — совсем уже тихим шепотом прибавила она, помолчав немного, — вида-то у нее при себе никакого нет; и когда я спросила про то господина Полоярова, так они очень даже уклончиво ответили, что вид им будет; однако
вот все нет до сей поры. А я боюсь, что как неравно — не дай Бог — умрет, что я с ней тут стану делать-то тогда без вида? Ведь у нас так на этот счет строго, что и хоронить, пожалуй, не станут, да еще историю себе с полицией наживешь… Боюсь я этого страх как!
Об уничтожении телесных наказаний пока
только говорили, но и de jure и de facto они еще благоденствовали, и потому многие искренно удивлялись, что вот-де какие передовые люди: готовы лечь даже под розги и под плеть во имя прогресса!
— Voilá c’est le mot [
Вот точное слово! (фр.)]!.. Именно превкусная!.. Глаза-то какие!.. А губы? а ноздри? — О, многообещающие ноздри! И притом же еще нигилистка! Да это, ей-Богу, преинтересно!.. Але ж éстешь тéнги ходак, душéчко! — весело хлопнул он по плечу поручика. — Но
только отчего ж у нее волосы не острижены? Ведь у этих нигилисток, говорят, волосы под гребенку стригут?
Только фис!.. Это, положим, оригинально, однако очень некрасиво.
Однако, через пять минут, увлеченный жаром своего рассказа и таким внимательным, даже приятельски завистливым участием друга Тадеуша, выболтал, что «моя — де Сусанна — это божество! вдова гусарского полковника барона Стекльштрома (полковника и барона он прибавил для пущей важности), что эта прелесть готова ему всем пожертвовать, что она влюблена в него без памяти, что вообще, это — добрейшее и благороднейшее существо из всех, каких он
только знал на свете, существо, которое ни в чем не умеет отказывать, и
вот доказательство: эти триста рублей, пожертвованные в пользу народного дела, но… одно лишь бесконечно жаль: москéвка!
— Н-да-с! Отчего вы и в самом деле не арестованы, если вы такой важный деятель, если вы один
только высоко держите знамя демократического социализма? — ядовито поддержал Лидиньку Моисей Фрумкин. — Тут
вот поглядишь, кто и гораздо пониже вас держали знамя-то это, однако и тех позабирали, а вы благоденствуете на свободе. Какие это боги покровительствуют вам?
— Нет, брат, ты ответь!.. Я ведь говорю тебе серьезно, не на ветер!
Только ты постой наперед! Так дела не делаются. А ты
вот что: хочешь идти со мной на условие?
— Н-да-с, не дурно! Селедками, например, кормили и пить не давали… в нетопленой комнате по трое суток сидеть заставляли… спать не давали. Чуть ты заснешь, сейчас тебя уж будят: «пожалуйте к допросу!» А допросы все, надо вам сказать, все ночью у них происходят. Ну-с, спросят о чем-нибудь и отпустят. Ты
только что прилег, опять будят: «еще к допросу пожалуйте!» И
вот так-то все время-с!
Ах, уж, кажется, если бы
только узнать, кто эти мерзавцы поджигатели,
вот бы уж, кажется, своими руками!..
Господи! на прошлой неделе
только двадцать пять рублей заплатила… и представьте, сейчас стащили
вот…
Вот уже это признание почти совсем готово,
вот уже оно вертится на языке, само высказывается в глазах, но… бог знает почему,
только чувствуется в то же время, что в этом признании есть что-то роковое — и слово, готовое уже сорваться, как-то невольно, само собою замирает на языке, а тяжелая дума еще злее после этого ложится на сердце, в котором опять
вот кто-то сидит и шепчет ему страшное название, и дарит его таким бесконечным самопрезрением.