Неточные совпадения
—
Где же мы бунтуем, батюшко, ваше благородие! — заговорили мужики. — Эк ли люди-то бунтуют!.. Мы только обиду свою ищем, а бунтовать не желаем… Зачем бунтовать?.. Мы бунтовать не согласны! Обстой ты нас, батюшко!
будь милостивцем!
Раненые
были давно уже прибраны; насчет же убитых только что «приняли меры». Они все
были сложены рядком, а политая кровью земля, на тех местах,
где повалились эти трупы, тщательно вскапывалась теперь солдатскими лопатами, чтоб поскорей уничтожить эти черные кровавые пятна.
Обед
был кончен, и общество перешло в гостиную, меблированную, как и все губернаторские гостиные, или что одно и то же — как и все губернаторские дома,
где мебель и вся принадлежность, заведенные на казенный счет лет сорок тому назад, всецело переходят по наследству от одного губернатора к другому.
Сама Констанция Александровна предназначала для себя главные две роли: одну в тургеневской «Провинциалке»,
где прелестный Анатоль должен
был изображать графа; другую — роль Татьяны в оперетке «Москаль Чарывник», ибо тут madame Гржиб могла показать всю силу и гибкость своего очаровательного голоса.
Хоры, противоположные той стороне,
где поместились музыканты, начали понемногу наполняться дамами, между которыми
были исключительно сливки да сметана славнобубенского mond’a [Светского общества (фр.).].
Для успеха нашего дела
было бы весьма желательно, чтобы подобные явления повторялись чаще и систематичнее во всей коренной России, а особенно на Волге,
где край, по нашим сведениям, преимущественно склонен к волнениям.
Вскоре наши путники дошли до дому,
где жила Стрешнева со своей теткой. На прощанье она совсем просто пригласила Хвалынцева зайти как-нибудь к ним, буде
есть охота. Тот
был рад и с живейшею благодарностию принял ее приглашение. После этого он вернулся домой, в свою гостиницу, чувствуя себя так легко и светло на душе и так много довольный даже и нынешним вечером, и собою, и своим приятелем, и ею — этою хорошей Татьяной Николаевной.
— Как!.. Позвольте, милостивый государь.
Где? Когда я подуськивал его! — горячо сорвался с места Феликс Мартынович. — Я?.. Я, напротив, удерживал, отговаривал его, у меня
есть свидетели, очевидцы… Я представлю доказательства!.. Я не позволю никому оскорблять меня таким образом! Я не могу допустить, чтобы так нагло клеветали на мою благонамеренность!.. Это уже называется подкопами…
—
Где была, Нюточка? — ласково и тихо обратился к ней Лубянский.
—
Где была, там уж нету! — отвечала она с усмешкой. — А ты вот что, папахен… Мне с тобой надо поговорить серьезно и… решительно. Угодно тебе меня выслушать?
Спешным шагом, и почти что рысцой направился он в Кривой переулок,
где жила Лидинька Затц. Но в Кривом переулке все
было глухо и тихо, и у одного только подъездика полицмейстерской Дульцинеи обычным образом стояла лихая пара подполковника Гнута, да полицейский хожалый, завернувшись в тулуп, калякал о чем-то с кучером. Майор поспешно прошел мимо их, стараясь спрятать в воротник свое лицо, чтобы не видели его, словно бы, казалось ему, они могли и знать, и догадываться, куда он идет и кого отыскивает.
— Нет; этого нет и
быть не может! — твердо сказал он ей решительным и поддельно уверенным тоном. — Это вздор!.. нелепость!.. Она… я знаю
где, она — у Стрешневых.
Петр Петрович пошел в другую часть города,
где жили Стрешневы. Но в окнах у них
было темно: там, очевидно, все давно уже спали.
И старик торопливым шагом побрел от ворот,
где провожал его глазами удивленный дворник. Устинов пошел следом и стал замечать, что Лубянский усиленно старается придать себе бодрость. Но вот завернули они за угол, и здесь уже Петр Петрович не выдержал: оперши на руку голову, он прислонился локтями к забору и как-то странно закашлялся; но это
был не кашель, а глухие старческие рыдания, которые, сжимая горло, с трудом вырывались из груди.
Столь же, по-видимому, бодро вошел старик и в комнату. Сонная кухарка зажгла ему свечу и поставила ее на стол,
где еще с десяти часов вечера
был собран холодный ужин, за который майор никогда не садился без дочери. Два прибора и закуска до сих пор оставались нетронутыми.
Кабы у меня
была лишняя комната, я бы, конечно, уступил ее, а нет комнаты, так
где же мне взять?
С ним нужно бы
было бороться, и необходимость этой борьбы очень хорощо понимал и чувствовал ксендз Кунцевич; его, по-настоящему, надо бы
было постараться как-нибудь выжить отсюда подальше,
где бы он мог
быть менее вреден.
— Дело в том, что дня через два-три мы отправимся с вами по Поволжью:
где пешочком,
где на лодочке, а
где и конно, как случится; ну, и станем мужичкам православным золотые грамоты казать. Понимаете-с? — прищурился Свитка. — Нынче вечером
будьте у меня: я покажу вам экземплярчик, и вообще потолкуем, условимся, а пока прощайте, да помните же хорошенько все, чтó сказал я вам.
Как часто бывает с человеком, который в критическую минуту полнейшего отсутствия каких бы то ни
было денег начинает вдруг шарить по всем карманам старого своего платья, в чаянии авось-либо обретется
где какой-нибудь забытый, завалящий двугривенник, хотя сам в то же время почти вполне убежден, что двугривенника в жилетках нет и
быть не может, — так точно и Ардальон Полояров, ходючи по комнате, присел к столу и почти безотчетно стал рыться в ящиках, перебирая старые бумаги, словно бы они могли вдруг подать ему какой-нибудь дельный, практический совет.
Между сермягой и пестрядью ярко выделялся кое-где розовый, желтый и голубой ситец, давая чувствовать собою каждому, что день действительно
был праздничный.
Волга местами тоже
была подернута этим багряным отливом последних лучей, которые жаркими искрами замирали на прорезных крестах городских церквей и колоколен да на причудливых верхушках высоких мачт у расшив, и горели кое-где на откосах больших надутых парусов, которые там и сям плавно несли суда вниз по течению.
Девушка старалась шить прилежней, потому что чувствовала, будто сегодня ей как-то не шьется. Голова
была занята чем-то другим; взор отрывался от работы и задумчиво летел куда-то вдаль, на Заволжье, и долго, почти неподвижно тонул в этом вечереющем пространстве; рука почти машинально останавливалась с иглою, и только по прошествии нескольких минут, словно бы опомнясь и придя в себя, девушка замечала, что шитье ее забыто, а непослушные мысли и глаза опять вот блуждали где-то!
Но в саду
было совсем тихо, только комарик какой-то звенел недалеко над ухом, да соловей где-то рано начинал выщелкивать, да еще гуще пахло резедой и жасминами.
— Таня! — громко раздался с террасы дома знакомый голос старушки. — Таня!
где ты? Пора чай
пить… Андрей Павлыч пришел!
Это ведь единственный дом,
где я бываю,
где я просто отдыхаю душой,
где мне тепло и уютно, а теперь и этого не
будет…
Русский народ издавна отличался долготерпением. Били нас татары — мы молчали просто, били цари — молчали и кланялись, теперь бьют немцы — мы молчим и уважаем их… Прогресс!.. Да в самом деле, что нам за охота заваривать серьезную кашу? Мы ведь широкие натуры, готовые на грязные полицейские скандальчики под пьяную руку. Это только там, где-то на Западе,
есть такие души, которых ведет на подвиги одно пустое слово — la gloire [Слава (фр.).].
Войско расступилось и пропустило мимо своих рядов толпу студентов с попечителем, который шел во главе молодежи. Эта толпа направилась обратно в университет,
где должно
было произойти обещанное объяснение.
Присутствием русских бойцов правительство
будет озадачено, сконфужено, оно не
будет знать, кого, наконец, считать своими,
где враги,
где друзья его, оно вконец уже растеряется и рухнет… по крайней мере рухнет для Польши.
Попечитель объяснил, что все это не его распоряжения, что он любит университет и студентов, а доказательство тому
было не далее, как третьего дня, в Колокольной улице,
где, если бы не он, весьма легко могло бы произойти кровавое столкновение, и что, наконец, депутаты арестованы административною властью в смысле зачинщиков всех происшедших беспорядков.
Депутаты объявляют об этом сходке, которая решает, что, пожалуй, можно и разойтись, и говорит депутатам, что они могут отправиться с адресом в другое время, а буде кто желает узнавать новости касательно университета, то для этого, начиная с завтрашнего дня, ежедневно собираться в два часа пополудни на Невском проспекте,
где и можно
будет сговориться насчет плана действий.
— Ну,
где же оправдывает! — попытался
было заступиться Ардальон.
— Стало
быть, в данную минуту вы уже в руках тайной полиции, которая может сделать с вами все, что заблагорассудит, и никто знать этого не
будет, потому что никто не знал и не видел, как и
где, и кем и когда вы арестованы.
— С фактическою точностью я не могу ответить вам на это: я не знаю, — сказала она; — но вообще, типография слишком открытое место; туда может прийти всякий, хоть под предлогом заказов; наконец, наборщики, рабочие — ведь за каждого из них нельзя поручиться; и между ними легко могут
быть подкупленные, шпионы… Вот почему, полагаю, вам неудобно
было оставаться там. А здесь, у меня вы безопаснее, чем где-либо. Никому ничего и в голову не придет, и у меня уж никак вас не отыщут!
—
Где?.. А, вы сомневаетесь!.. Я скажу вам
где! Хоть бы в Варшаве… Боже мой!.. Как сейчас помню… это
было только семь месяцев назад… На Зигмунтовой площади, пред замком, стояли тысячи народа… Я тут же, в одном из домов, глядела с балкона… Вечер уж
был, темно становилось; солдаты ваши стояли против народа; в этот день они наш крест изломали… и вдруг раздались выстрелы… Помню только какой-то глухой удар и больше ничего, потому что упала замертво.
Хвалынцеву
было теперь все равно
где ни провести вечер, и он согласился тем охотнее, что ему еще с обеда у Колтышко почему-то казалось, будто Чарыковский непременно должен
быть посвящен в тайны Лесницкого и Свитки, а теперь — почем знать — может, чрез это новое знакомство, пред его пытливо-любопытными глазами приподнимается еще более край той непроницаемой завесы, за которой кроется эта таинственная «сила» с ее заманчивым, интересным миром, а к этому миру, после стольких бесед с Цезариной и после всего, что довелось ему перечитать за несколько дней своего заточения и над чем
было уже столько передумано, он, почти незаметно для самого себя, начинал чувствовать какое-то симпатическое и словно бы инстинктивное влечение.
— Как это «Царство Польское»? — с недоумением перебил его конноартиллерист. — Не Царство разумею я, а всю, всю Польшу, как она
есть, — всю, в границах 1772 года! Все те земли,
где масса народа или говорит по-польски, или привязана к прежней униатской вере, всю Литву, Белоруссию, Волынь, Украйну, Подолию, Малороссию, все это единая и нераздельная Польша. Иной я не признаю и не понимаю.
Вам не скажут ни его фамилии, ни его квартиры, но сообщат какой-нибудь внешний характеристичный признак и укажут место,
где встретиться — на улице, в церкви, в театре, в трактире,
где бы то ни
было.
«Ну, как бы то там ни
было, а уж теперь поздно!» — злобно решил он, вставая с извозчика перед домом,
где жили Стрешневы. «Пусть оно и нехорошо… Пусть даже подло, но… Цезарина… Это женщина, которая и из подлеца сделает честного человека, и из честного — подлеца!.. А она для меня все!.. Помоги же мне, Цезарина!»
— Господи, да что это все такое!..
Где вы до сих пор-то
были, — говорите мне!
—
Где же вы
были? — продолжала она расспрашивать с возрастающим недоумением. Сердце ее тревожно подсказало ей, что во всем этом кроется что-то недоброе.
—
Где я
был, — пожал он плечами, — этого я вам сказать не могу.
— Да вы мне скажите толком: сидели вы где-нибудь? Арестованы
были? Высылают вас теперь из города, что ли?
День
был тихий, бессолнечный, с небольшим морозцем. Между прутьями и сучьями кустов держались насевшие на них хлопья пушистого снега. Эти хлопья изредка, медленно и тихо, то там, то сям падали с ветвей на землю. Над куполом церкви щебетали галки, а на верхушке березы где-то ворон тихо посылал к кому-то свое короткое: «кррук! кррук!..»
В то же самое время, как тверские гимназисты изгоняли из собрания даму, тринадцать лиц, принадлежавших к составу мировых учреждений Тверской губернии, из которых многие уже перешагнули границу лет,
где по тогдашней вере молодого поколения начиналась область «отсталости»,
были арестованы, привезены в Петропавловскую крепость и преданы суду Сената.
Это
был в то время в высшей степени знаменательный голос, который, однако же, кое-где в литературе
был найден лишь ультрамонтанским отголоском, не более.
В Париже целое ученое общество принялось издавать карту,
где мы
были отмежеваны в качестве туранских выходцев в подобающие нам границы — и европейское общественное мнение с живым, гoрячим участием ухватилось за пропаганду идей пана Духинского.
Но
было и нечто хуже: мы
были свидетелями своего рода биржевой игры в гражданские добродетели,
где одному подставляли ногу, чтобы поднять курс на акции гражданской честности и достоинств другого.
Лидинька Затц, забравшись сначала в самую середину одного ряда стульев,
где она завела громогласную беседу с несколькими своими знакомцами и знакомками, захотела пробраться тоже поближе к кафедре; но так как и в ту, и в другую сторону проход
был весьма затруднителен, по причине множества столпившегося народу, то она не долго думая подобрала юбку и зашагала целиком по стульям, валяя напрямик через спинки и крича во весь голос: — «Полояров!
Там
была напечатана маленькая статейка: «Учиться или не учиться?» На нее последовал ответ: «учиться, но как?»,
где, конечно, осуждался профессор, ибо автор писал «в защиту молодого поколения».