Неточные совпадения
У мельника
стало от той жидовской молитвы что-то сумно
на душе, — и жутко, и жалко. Он переглянулся с наймитом, которому тоже слышно было жужжание из-за корчемной двери, и сказал...
А уже в это время, как только небо погаснет и
станет на нем вечерняя звезда.
Наймит опять почесал себе о косяк спину, посвистал как-то не совсем приятно вслед мельнику и
стал запирать двери,
на которых были намалеваны белою краской кварта, рюмка и жестяной крючок (шкалик). А мельник спустился с пригорочка и пошел вдоль улицы, в своей белой свитке, а за ним опять побежала по земле черная-пречерная тень.
— Э, какая ты, Галя, ласая [Лакомая, охочая до чего-нибудь (укр.).]. Сейчас тебе и рушники. Как же это можно, когда я теперь сам мельник и скоро, может,
стану первый богатырь (богач)
на селе, а ты — бедная вдовина дочка?
— Брешешь, брешешь, как рудая собака! Когда был еще подсыпкой [Подсыпка-работник
на мельнице, засыпающий зерно
на жернова.] да со мной женихался, хотел в дом идти и не говорил, что назад потребуешь. А как дядько помер да сам ты
стал мельником, так весь долг уже перебрал, и еще тебе мало?
Но Галя уже ничего не ответила. С девками оно часто так бывает: говорит-говорит, лопочет-лопочет, как мельница
на всех поставах, да вдруг и
станет… Подумаешь, воды не хватило… Так где! Как раз полились рекой горькие слезы и отошла в сторону, все утирая глаза широким рукавом белой сорочки.
— Не
стану молчать, мамо, не
стану, не
стану! — ответила девушка, точно в мельнице опять пошли ворочаться все колеса. — Вот же не
стану молчать, а коли хотите вы знать, то еще и очи ему выцарапаю, чтобы не смел
на меня славу напрасно наводить, да в окна стучать, да целоваться!.. Зачем стучал, говори, а то как хвачу за чуприну, то не погляжу, что ты мельник и богатырь. Небось, прежде не гордился, сам женихался да ласковыми словами сыпал. А теперь уж нос задрал, что и шапка
на макушке не удержится!
— Ой, доню, молчи уже, моя смирная сиротинка! — сокрушенно вздохнув, опять промолвила старуха. — А вы, пан мельник, не взыщите
на глупой девке. Молодой разум с молодым сердцем — что молодое пиво
на хмелю: и мутно, и бурлит. А устоится, так
станет людям
на усладу.
— А мне что? — сказал мельник. — Мне от нее ни горечи, ни услады не нужно, потому что я вам не ровня. Мне мои деньги подай, старая, то я
на вашу хату и глядеть не
стану.
«Эге, это уже, видно,
становится на свете полночь», — подумал он про себя и, зевнув во всю глотку,
стал быстро спускаться под гору, думая опять о своем стаде. Ему так и виделись его карбованцы, как они, точно живые, ходят по разным рукам, в разных делах и все пасутся себе, и все плодятся. Он даже засмеялся, представивши, как разные дурни думают, что стараются для себя. А придет срок, и он, хозяин стада, опять сгонит его в свой кованый сундук вместе с приплодом.
И все это были мысли приятные. Только воспоминание о жиде опять испортило эти приятные мысли. Мельнику
стало скучно, что жид захватил себе все пастбища и его бедным карбованцам нечем кормиться, негде плодиться, точно стаду баранов
на выгоне, где уже побывали жидовские козы… Тут уж, известно, не раскормишься.
Но
на эти неприятные мысли, что
стали было покусывать его совесть, как собачонки, мельник выпустил другие, еще посердитее...
Вот он вышел босиком
на плотину и
стал на самой середине, почесывая себе брюхо и спину (
на мельнице-таки было не без блох!).
Долгое время оба — и бедный жид, и чертяка — лежали
на плотине совсем без движения. Луна уже
стала краснеть, закатываться и повисла над лесом, как будто ожидала только, что-то будет дальше.
На селе крикнул было хриплый петух и тявкнула раза два какая-то собака, которой, верно, приснился дурной сон. Но ни другие петухи, ни другие собаки не отозвались, — видно, до свету еще было порядочно далеко.
Мельник издрог и
стал уже подумывать, что это все ему приснилось, тем более что
на плотине совсем потемнело и нельзя было разобрать, что там такое чернеет
на середине. Но когда долетел из села одинокий крик петуха, в кучке что-то зашевелилось. Янкель поднял голову в ермолке, потом огляделся, привстал и тихонько, по-журавлиному приподнимая худые ноги в одних чулках, попытался улепетнуть.
Янкель, присев,
стал очень громко кричать. Тут уже и чорт не мог ничего поделать: известно, что пока у жида душа держится, до тех пор ему никаким способом не зажмешь глотку, — все будет голосить. «Да что толку? — подумал мельник, оглядываясь
на пустую мельницу. — Подсыпка теперь гуляет себе с девками, а то и лежит где-нибудь пьяный под тыном».
Так говорил сам себе мельник Филипп, чтобы было легче
на совести, и только когда уже вовсе
стал засыпать, то из какого-то уголка в его сердце выползла, как жаба из норы, такая мысль...
Стала после этого громада толковать, кто ж теперь у них, в Новой-Каменке, будет шинкарем? Потому что, видите ли, хоть Янкеля не
стало, а шинок все стоял себе
на пригорочке, и
на дверях остались намазанные белою краской кварта и жестяной крючок…
— Вот это-таки, батюшка, ваша правда, — льстиво заговорил он, — что от той бумаги будет благополучно… А только, не знаю я, кому: громаде или вам. Сами вы, — не взыщите
на моем слове! — всегда водочку из города привозите, то вам и не надо шинка. А таки и то вам
на руку, что владыка
станет вашу бумагу читать да похваливать.
И
стал мельник шинковать в Новой-Каменке лучше Янкеля, и
стал сдавать людям
на выпас свои карбованцы, а как придет срок — сгонять их опять в свою скрыню, вместе с приплодом. И никто уже не мешал ему в Новой-Каменке.
— Вот, — говорит, — слушайте хорошенько.
Стало быть, есть вас трое людей — один мужик да две девки. И,
стало быть, нельзя никак одному
на двух жениться, потому что вы не турецкой веры.
Харько вынул люльку изо рта, посмотрел
на мельника, прищуривши один глаз, и так прищелкнул языком, что у того сразу
стало веселее
на сердце…
— «А когда так, говорит, — то дело другое: как жида
на селе не
стало, то и мельник — стоющий человек…»
«Эх, не выскочит
на этот раз, не обоймет, не поцелует хоть ошибкой, как тогда!..» — подумал про себя мельник и таки угадал: вышла девка тихонько из хаты и
стала себе поодаль, сложив руки под белою грудью.
Да
на мельника! А мельник от нее. Отбежал до перелаза,
стал на нем ногой и говорит...
— А, опять у меня
на плотине отдыхать задумал? Видишь ты, какую себе моду завел. Погоди, поставлю
на тот год «фигуру» (крест), так небойсь, не
станешь по дороге, как в заезжий дом,
на мою плотину заезжать… Э, а что ж это он так шумит, как змеек с трещоткой, что ребята запускают в городе? Надо, видно, опять за явором притаиться да посмотреть.
Чорт весело засмеялся и,
став на краю плотины, моргнул Янкелю под ясоры...
Янкель
стал смотреть
на свет какие-то шаровары, чтобы ошибкой не дать чорту новых, а в это время за рекой, по дороге из лесу, показалась пара волов. Волы сонно качали головами, телега чуть-чуть поскрипывала колесами, а
на телеге лежал мужик Опанас Нескорый, без свитки, без шапки и сапогов, и во все горло орал песни.
Колеса стукнули, съезжая с гати, и песня Опанаса
стала затихать
на горе.
Вот после этого чмокнул, топнул, подбоченился, посунулся навстречу молодицам, — ни взять ни дать какой-нибудь добрый мещанин или подпанок из экономов, — и
стал на середине плотины.
Молодицы и девки взошли
на гать, поталкивая одна другую, и скоро окружили чорта. Э, не всегда-таки приятно, как окружат человека десяток-другой вот этаких вострух и начнут пронизывать быстрыми очами, да поталкивать одна другую локтем, да посмеиваться. Чорта стало-таки немного коробить да крючить, как бересту
на огне, уж и не знает, как ступить, как повернуться. А они все пересмеивают.
«Вот так, вот-таки так его, — сказал про себя мельник и даже подпрыгнул от радости. — Я не я буду, когда у него чорт через полчаса не
станет глупее овцы! Я
на крылосе читаю, что никто слова не поймет… так оттого, что скоро. А он вот и тихо говорит, а поди пойми, что сказал…»
— Хе, откуда!.. В нашем деле все так, как в колодце с двумя ведрами: одно полнеет, другое пустеет, — одно идет кверху, другое книзу. У меня были лапти,
стали сапоги. А погляди ты
на Опанаса Нескорого: был в сапогах, теперь
стал босой, потому что дурень. А к умному ведро приходит полное, уходит пустое… Понял?
— Вот оно что: одного унес, за другим прилетел… Ну, моя хата с краю!.. Засватал чорт жида, — мельнику досталось приданое; теперь сватает мельника, а приданое — мне. Солдат кому ни служит, ни о ком не тужит. Выручка
на руках, пожалуй, можно и самому за дело приняться. Не
станет теперь Харька Трегубенка, а будет Харитон Иванович Трегубов. Только уж я не дурак: ночью
на плотину меня никакими коврижками не заманишь…
И
стал подыматься
на гору.
Ну, одним словом сказать, было тут много дива, как
стал мельник рассказывать все, что с ним случилось. А между тем против хаты,
на улице, уже и народ начал набираться, да заглядывать в окна, да судачить...
Ну, тут, я думаю, сами вы уж догадались, что такую славу
на бедную девушку навести напрасно нельзя. Пришлось мельнику жениться. Да и сам Филипп признавался мне не один раз, что Галю вдовину всегда любил, а после той ночи, как побывал в когтях у нечистой силы, да Галя его вызволила, — такая она ему
стала приятная, что уж его бы никто и палкой от нее не мог отогнать.
Живут теперь
на мельнице и уж детвору навели. А о шинке мельник больше не думал и процентов не брал. И когда, бывало, при нем
станет кто толковать, чтобы спровадить жида Янкеля к чертовой матери из села, он только рукой махнет.
Неточные совпадения
Но наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно это, // Хоть мы признаться не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче
становился день, // Лесов таинственная сень // С печальным шумом обнажалась, // Ложился
на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
Бывало, писывала кровью // Она в альбомы нежных дев, // Звала Полиною Прасковью // И говорила нараспев, // Корсет носила очень узкий, // И русский Н, как N французский, // Произносить умела в нос; // Но скоро всё перевелось; // Корсет, альбом, княжну Алину, // Стишков чувствительных тетрадь // Она забыла;
стала звать // Акулькой прежнюю Селину // И обновила наконец //
На вате шлафор и чепец.
Траги-нервических явлений, // Девичьих обмороков, слез // Давно терпеть не мог Евгений: // Довольно их он перенес. // Чудак, попав
на пир огромный, // Уж был сердит. Но, девы томной // Заметя трепетный порыв, // С досады взоры опустив, // Надулся он и, негодуя, // Поклялся Ленского взбесить // И уж порядком отомстить. // Теперь, заране торжествуя, // Он
стал чертить в душе своей // Карикатуры всех гостей.
Вот пистолеты уж блеснули, // Гремит о шомпол молоток. // В граненый ствол уходят пули, // И щелкнул в первый раз курок. // Вот порох струйкой сероватой //
На полку сыплется. Зубчатый, // Надежно ввинченный кремень // Взведен еще. За ближний пень //
Становится Гильо смущенный. // Плащи бросают два врага. // Зарецкий тридцать два шага // Отмерил с точностью отменной, // Друзей развел по крайний след, // И каждый взял свой пистолет.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее
становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи
на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.