Как отъехала вольная команда, ребята наши повеселели. Володька даже в пляс пустился, и сейчас мы весь свой страх забыли. Ушли мы
в падь, называемая та падь Дикманская, потому что немец-пароходчик Дикман в ней свои пароходы строил… над рекой… Развели огонь, подвесили два котла, в одном чай заварили, в другом уху готовим. А дело-то уж и к вечеру подошло, глядишь, и совсем стемнело, и дождик пошел. Да нам в то время дождик, у огня-то за чаем, нипочем показался.
«Дожди-ик? А еще называетесь бродяги! Чай, не размокнете. Счастлив ваш бог, что я раньше исправника вышел на крылечко, трубку-то покурить. Увидел бы ваш огонь исправник, он бы вам нашел место, где обсушиться-то… Ах, ребята, ребята! Не очень вы, я вижу, востры, даром, что Салтанова поддели, кан-нальи этакие! Гаси живее огонь да убирайтесь с берега туда вон, подальше,
в падь. Там хоть десять костров разводи, подлецы!»
Неточные совпадения
Вскоре
в камельке, широко зиявшем открытою
пастью в середине юрты, вспыхнул огонек зажженной мною лучины.
Без сомнения, многие
в ту ночь не
спали; не одно ухо чутко ловило заглушенные звуки борьбы «под крышкой» [«Сделать крышку» — на арестантском жаргоне значит убить кого-либо
в среде самой тюрьмы.
Вот вошли мы
в тайгу, а на ту пору шли мы
падью по речке; по одну сторону горы и по другую тоже горы, лиственью поросли густо.
А как взобрались мы на гору да прошли малое место верхами, — дохнул из
пади ветер, туман, как нарочно,
в море и угнало.
Теперь юрты соседней слободы виднелись ясно, так как туман не мешал. Слобода
спала. Белые полосы дыма тихо и сонно клубились
в воздухе; по временам только из какой-нибудь трубы вдруг вырывались снопы искр, неистово прыгая на морозе. Якуты топят всю ночь без перерыва:
в короткую незакрытую трубу тепло вытягивает быстро, и потому первый, кто проснется от наступившего
в юрте холода, подкладывает свежих поленьев.
Долго ли, коротко ли
спали, только слышу я: Буран меня окликает. Проснулся от сна, гляжу: солнце-то садиться хочет, море утихло, мороки над берегом залегают. Надо мною Буран стоит, глаза у него дикие. «Вставай, говорит, пришли уж… по душу, говорит, пришли!..» — рукой этак
в кусты показывает.
Пхнул один солдат штыком меня
в ногу, оцарапал только, да я споткнулся,
упал… Он на меня. Сверху еще Макаров навалился… Слышу: бежит по мне кровь… Мы-то с Макаровым встали, а солдатик остался…
Было у нас два черкеса, проворны, как кошки, и храбрость имели большую. Кинулся один к Салтанову навстречу,
в половине пригорка сошлись. Салтанов
в него из револьвера выпалил; черкес нагнулся, оба
упали. А другой-то черкес подумал, что товарищ у него убит. Как бросится туда же… Оглянуться мы не успели, он уж Салтанову голову напрочь ножом отмахнул.
Полетела голова поверх деревьев с утесу… Тишина у нас настала, стоим все ни живы, ни мертвы и слышим: внизу по морю плеск раздался —
пала голова
в море.
Вот, думаем, он сейчас зевнет, да перекрестится, да и завалится
спать…
в тепле, да
в сытости, да никого-то он не боится, а мы пойдем по дикой тайге путаться глухою ночью да точно нечисть болотная с петухами от крещеных людей хорониться.
Выдал он нам по положению, рыбы еще дал несколько, да от себя по двугривенному накинул. Потом перекрестился на небо, ушел к себе на заимку и дверь запер. Погасили сибиряки огни, легли
спать — до свету-то еще не близко. А мы пошли себе своею дорогой, и очень нам всем
в ту ночь тоскливо было.
«Да наши, на Соколином острову,
в седьмой казарме. Чай,
спят себе теперь, и горюшка мало!.. А мы вот тут… Эх, не надо бы и ходить-то…»
А сам, признаться, тоже задумался. Притомились мы, идем — дремлем; бродяге это
в привычку на ходу
спать. И чуть маленько забудусь, сейчас казарма и приснится. Месяц будто светит и стенка на свету поблескивает, а за решетчатыми окнами — нары, а на нарах арестантики
спят рядами. А потом приснится, и сам будто лежу, потягиваюсь… Потянусь — и сна не бывало…
В то время старичок этот был уж
в отставке и жил себе
в Николаевске на спокое,
в собственном домишке. И по старой памяти все он с нашими ребятами из вольной команды дружбу водил. Вот сидел он тем временем у себя на крылечке и трубку покуривал. Курит трубку и видит:
в Дикманской
пади огонек горит. «Кому же бы это, думает, тот огонек развести?»
«Где ноне ваша команда рыбу ловит? Неужто
в Дикманской
пади?»
«Нет, — говорят те, — не
в Дикманской
пади. Ноне им повыше надо быть. Да и то, никак, вольной команде нонче
в город возвращаться».
Это я товарищам признак подал, чтобы готовились. Их всего пятеро — сила-то наша. Беда только, думаю, как начнут из револьверов
палить —
в городе-то услышат. Ну, да уж заодно пропадать. Без бою все-таки не дадимся.
Когда я вернулся
в избу, бродяга уже
спал, и
в юрте слышалось его ровное дыхание.
Бродяга
спал, а мои мысли не давали мне покоя. Я забыл о том, что привело его
в тюрьму и ссылку, что пережил он, что сделал
в то время, когда «перестал слушаться родителей». Я видел
в нем только молодую жизнь, полную энергии и силы, страстно рвущуюся на волю… Куда?
И Ольга не справлялась, поднимет ли страстный друг ее перчатку, если б она бросила ее
в пасть ко льву, бросится ли для нее в бездну, лишь бы она видела симптомы этой страсти, лишь бы он оставался верен идеалу мужчины, и притом мужчины, просыпающегося чрез нее к жизни, лишь бы от луча ее взгляда, от ее улыбки горел огонь бодрости в нем и он не переставал бы видеть в ней цель жизни.
— Теперь мать только распоясывайся! — весело говорил брат Степан, — теперь, брат, о полотках позабудь — баста! Вот они, пути провидения! Приехал дорогой гость, а у нас полотки
в опалу попали. Огурцы промозглые, солонина с душком — все полетит в застольную! Не миновать, милый друг, и на Волгу за рыбой посылать, а рыбка-то кусается! Дед — он пожрать любит — это я знаю! И сам хорошо ест, и другие чтоб хорошо ели — вот у него как!
Неточные совпадения
Придет
в лавку и, что ни
попадет, все берет.
Городничий (
в сторону).Славно завязал узелок! Врет, врет — и нигде не оборвется! А ведь какой невзрачный, низенький, кажется, ногтем бы придавил его. Ну, да постой, ты у меня проговоришься. Я тебя уж заставлю побольше рассказать! (Вслух.)Справедливо изволили заметить. Что можно сделать
в глуши? Ведь вот хоть бы здесь: ночь не
спишь, стараешься для отечества, не жалеешь ничего, а награда неизвестно еще когда будет. (Окидывает глазами комнату.)Кажется, эта комната несколько сыра?
— // Я знал Ермилу, Гирина, //
Попал я
в ту губернию // Назад тому лет пять // (Я
в жизни много странствовал, // Преосвященный наш // Переводить священников // Любил)…
Боже мой!..» // Помещик закручинился, //
Упал лицом
в подушечку, // Потом привстал, поправился: // «Эй, Прошка!» — закричал.
Спать уложив родителя, // Взялся за книгу Саввушка, // А Грише не сиделося, // Ушел
в поля,
в луга.