Дядя Максим всегда недовольно хмурился в таких случаях, и, когда на глазах матери являлись слезы, а
лицо ребенка бледнело от сосредоточенных усилий, тогда Максим вмешивался в разговор, отстранял сестру и начинал свои рассказы, в которых, по возможности, прибегал только к пространственным и звуковым представлениям.
Мать сидела с работой в другой комнате на диване и, притаив дыхание, смотрела на него, любуясь каждым его движением, каждою сменою выражения на нервном
лице ребенка.
Неточные совпадения
Ребенок родился в богатой семье Юго-западного края, в глухую полночь. Молодая мать лежала в глубоком забытьи, но, когда в комнате раздался первый крик новорожденного, тихий и жалобный, она заметалась с закрытыми глазами в своей постели. Ее губы шептали что-то, и на бледном
лице с мягкими, почти детскими еще чертами появилась гримаса нетерпеливого страдания, как у балованного
ребенка, испытывающего непривычное горе.
Бабка не поняла вопроса.
Ребенок опять закричал. По
лицу больной пробежало отражение острого страдания, и из закрытых глаз скользнула крупная слеза.
Когда в комнате бывало тихо и смена разнообразных звуков не развлекала его внимания,
ребенок, казалось, думал о чем-то с недоумелым и удивленным выражением на красивом и не по-детски серьезном
лице.
Молодая женщина, страдая сама, с растроганным
лицом, с глазами, глядевшими с беспомощною жалобой и болью, старалась дать своему
ребенку понятие о формах и цветах.
Эти, не оставлявшие
ребенка ни на минуту бессознательные порывы к незнакомому ему свету отпечатлевались на его
лице все глубже и глубже выражением смутного страдающего усилия.
И она сознавала, что гордая «пани» смиряется в ней перед конюхом-хлопом. Она забывала его грубую одежду и запах дегтя, и сквозь тихие переливы песни вспоминалось ей добродушное
лицо, с мягким выражением серых глаз и застенчиво-юмористическою улыбкой из-под длинных усов. По временам краска гнева опять приливала к
лицу и вискам молодой женщины: она чувствовала, что в борьбе из-за внимания ее
ребенка она стала с этим мужиком на одну арену, на равной ноге, и он, «хлоп», победил.
Когда последние ноты дрогнули смутным недовольством и жалобой, Анна Михайловна, взглянув в
лицо сына, увидала на нем выражение, которое показалось ей знакомым: в ее памяти встал солнечный день давней весны, когда ее
ребенок лежал на берегу реки, подавленный слишком яркими впечатлениями от возбуждающей весенней природы.
— Нужно, чтоб дети забыли такие дни… Ша! — рявкнул он на женщину, и она, закрыв лицо руками, визгливо заплакала. Плакали многие. С лестницы тоже кричали, показывали кулаки, скрипело дерево перил, оступались ноги, удары каблуков и подошв по ступеням лестницы щелкали, точно выстрелы. Самгину казалось, что глаза и
лица детей особенно озлобленны, никто из них не плакал, даже маленькие, плакали только грудные.
Воробушков стая слетела // С снопов, над телегой взвилась. // И Дарьюшка долго смотрела, // От солнца рукой заслонясь, // Как дети с отцом приближались // К дымящейся риге своей, // И ей из снопов улыбались // Румяные
лица детей…
Неточные совпадения
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора,
дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, //
Лицо твое как маков цвет». —
Но вот багряною рукою // Заря от утренних долин // Выводит с солнцем за собою // Веселый праздник именин. // С утра дом Лариной гостями // Весь полон; целыми семьями // Соседи съехались в возках, // В кибитках, в бричках и в санях. // В передней толкотня, тревога; // В гостиной встреча новых
лиц, // Лай мосек, чмоканье девиц, // Шум, хохот, давка у порога, // Поклоны, шарканье гостей, // Кормилиц крик и плач
детей.
Один раз, впрочем,
лицо его приняло суровый вид, и он строго застучал по столу, устремив глаза на сидевших насупротив его
детей.
Родители были дворяне, но столбовые или личные — Бог ведает;
лицом он на них не походил: по крайней мере, родственница, бывшая при его рождении, низенькая, коротенькая женщина, которых обыкновенно называют пигалицами, взявши в руки
ребенка, вскрикнула: «Совсем вышел не такой, как я думала!
— Ничего, ничего, совершенно ничего, — говорил Чичиков. — Может ли что-нибудь невинный
ребенок? — И в то же время думал про себя: «Да ведь как метко обделал, канальчонок проклятый!» — Золотой возраст! — сказал он, когда уже его совершенно вытерли и приятное выражение возвратилось на его
лицо.