Неточные совпадения
В
этих случаях он всегда произносил неизменную фразу: «Здорова ли ты, моя голубка?» — после чего усаживался
за стол и уже почти ничего не говорил, разве изредка сообщал что-либо о дубовых валах и шестернях.
— Плохо кончил Максим, — сказали себе паны и приписали
это специальному заступничеству св. Петра
за своего наместника. Максима считали умершим.
Пока дядя Максим с холодным мужеством обсуждал
эту жгучую мысль, соображая и сопоставляя доводы
за и против, перед его глазами стало мелькать новое существо, которому судьба судила явиться на свет уже инвалидом. Сначала он не обращал внимания на слепого ребенка, но потом странное сходство судьбы мальчика с его собственною заинтересовало дядю Максима.
—
Этот малый, — сказал он, пуская кольцо
за кольцом, — будет еще гораздо несчастнее меня. Лучше бы ему не родиться.
Дойдя до холмика, они уселись на нем все трое. Когда мать приподняла мальчика с земли, чтобы посадить его поудобнее, он опять судорожно схватился
за ее платье; казалось, он боялся, что упадет куда-то, как будто не чувствуя под собой земли. Но мать и на
этот раз не заметила тревожного движения, потому что ее глаза и внимание были прикованы к чудной весенней картине.
И звуки летели и падали один
за другим, все еще слишком пестрые, слишком звонкие… Охватившие мальчика волны вздымались все напряженнее, налетая из окружающего звеневшего и рокотавшего мрака и уходя в тот же мрак, сменяясь новыми волнами, новыми звуками… быстрее, выше, мучительнее подымали они его, укачивали, баюкали… Еще раз пролетела над
этим тускнеющим хаосом длинная и печальная нота человеческого окрика, и затем все сразу смолкло.
Даже свободным мыслителям сороковых и пятидесятых годов не было чуждо суеверное представление о «таинственных предначертаниях» природы. Немудрено поэтому, что, по мере развития ребенка, выказывавшего недюжинные способности, дядя Максим утвердился окончательно в убеждении, что самая слепота есть лишь одно из проявлений
этих «таинственных предначертаний». «Обездоленный
за обиженных» — вот девиз, который он выставил заранее на боевом знамени своего питомца.
— Рожок пастуха слышен
за лесом, — говорила она. — А
это из-за щебетания воробьиной стаи слышен голос малиновки. Аист клекочет на своем колесе [В Малороссии и Польше для аистов ставят высокие столбы и надевают на них старые колеса, на которых птица завивает гнездо.]. Он прилетел на днях из далеких краев и строит гнездо на старом месте.
Даль звучала в его ушах смутно замиравшею песней; когда же по небу гулко перекатывался весенний гром, заполняя собой пространство и с сердитым рокотом теряясь
за тучами, слепой мальчик прислушивался к
этому рокоту с благоговейным испугом, и сердце его расширялось, а в голове возникало величавое представление о просторе поднебесных высот.
Вода чуть-чуть шевелила в
этой заводи белые головки кувшинок, ветер не долетал сюда из-за густо разросшихся ив, которые тихо и задумчиво склонились к темной, спокойной глубине.
И она сознавала, что гордая «пани» смиряется в ней перед конюхом-хлопом. Она забывала его грубую одежду и запах дегтя, и сквозь тихие переливы песни вспоминалось ей добродушное лицо, с мягким выражением серых глаз и застенчиво-юмористическою улыбкой из-под длинных усов. По временам краска гнева опять приливала к лицу и вискам молодой женщины: она чувствовала, что в борьбе из-за внимания ее ребенка она стала с
этим мужиком на одну арену, на равной ноге, и он, «хлоп», победил.
— Эй, Иохим, — сказал он одним вечером, входя вслед
за мальчиком к Иохиму. — Брось ты хоть один раз свою свистелку!
Это хорошо мальчишкам на улице или подпаску в поле, а ты все же таки взрослый мужик, хоть
эта глупая Марья и сделала из тебя настоящего теленка. Тьфу, даже стыдно
за тебя, право! Девка отвернулась, а ты и раскис. Свистишь, точно перепел в клетке!
Максим Яценко заслушался грустного напева. В его воображении, вызванная чудесным мотивом, удивительно сливающимся с содержанием песни, всплыла
эта картина, будто освещенная меланхолическим отблеском заката. В мирных полях, на горе, беззвучно наклоняясь над нивами, виднеются фигуры жнецов. А внизу бесшумно проходят отряды один
за другим, сливаясь с вечерними тенями долины.
Устроив под старость свой угол, в котором они, хотя и условно, могли считать себя полными хозяевами, старики зажили в нем тихо и скромно, как бы вознаграждая себя
этою тишиной и уединением
за суетливые годы тяжелой жизни «в чужих людях».
Однако, пройдя несколько шагов, незнакомка остановилась. Две-три секунды прошло в молчании. Она перебирала в
это время букет полевых цветов, который держала в руках, а он ждал ответа. В
этой остановке и последовавшем
за нею молчании он уловил оттенок умышленного пренебрежения.
Этот простой вопрос больно отозвался в сердце слепого. Он ничего не ответил, и только его руки, которыми он упирался в землю, как-то судорожно схватились
за траву. Но разговор уже начался, и девочка, все стоя на том же месте и занимаясь своим букетом, опять спросила...
Девочка точно исполнила свое обещание и даже раньше, чем Петрусь мог на
это рассчитывать. На следующий же день, сидя в своей комнате
за обычным уроком с Максимом, он вдруг поднял голову, прислушался и сказал с оживлением...
— Вот что, Веля… — сказал он, взяв дочь
за плечо и посматривая на ее будущего учителя. — Помни всегда, что на небе есть бог, а в Риме святой его «папеж».
Это тебе говорю я, Валентин Яскульский, и ты должна мне верить потому, что я твой отец, —
это рrimо.
Сначала
это наблюдение испугало Максима. Видя, что не он один владеет умственным строем ребенка, что в
этом строе сказывается что-то, от него не зависящее и выходящее из-под его влияния, он испугался
за участь своего питомца, испугался возможности таких запросов, которые могли бы послужить для слепого только причиной неутолимых страданий. И он пытался разыскать источник
этих, откуда-то пробивающихся, родников, чтоб… навсегда закрыть их для блага слепого ребенка.
В
эту минуту блестящий метеор, сорвавшись откуда-то из глубины темной лазури, пронесся яркою полосой по небу, оставив
за собой фосфорический след, угасший медленно и незаметно. Все подняли глаза. Мать, сидевшая об руку с Петриком, почувствовала, как он встрепенулся и вздрогнул.
Между тем там,
за чертой
этого заколдованного круга, жизнь кипела, волновалась, бурлила. И вот, наконец, наступило время, когда старый наставник решился разорвать
этот круг, отворить дверь теплицы, чтобы в нее могла ворваться свежая струя наружного воздуха.
Слепой взял ее
за руки с удивлением и участием.
Эта вспышка со стороны его спокойной и всегда выдержанной подруги была так неожиданна и необъяснима! Он прислушивался одновременно к ее плачу и к тому странному отголоску, каким отзывался
этот плач в его собственном сердце. Ему вспомнились давние годы. Он сидел на холме с такою же грустью, а она плакала над ним так же, как и теперь…
— Так что же, что слепой? — сказала она, — но ведь если девушка полюбит слепого, так и выходить надо
за слепого…
Это уж всегда так бывает, что же нам делать?
Молодой человек, казалось, шел вслед
за девушкой, не сознавая хорошо, куда она ведет его. Когда в дверях показалось его бледное лицо и тонкая фигура, он вдруг приостановился на пороге
этой освещенной комнаты. Но затем он перешагнул через порог и быстро, хотя с тем же полурассеянным, полусосредоточенным видом подошел к фортепиано.
Это воздержание делало слепого еще более незаметным в оживленном обществе, и мать с сердечной болью следила
за темной фигурой сына, терявшегося среди общего блеска и оживления.
Заучив на память по нескольку аккордов для каждой руки, он садился
за фортепиано, и когда из соединения
этих выпуклых иероглифов вдруг неожиданно для него самого складывались стройные созвучия,
это доставляло ему такое наслаждение и представляло столько живого интереса, что
этим сухая работа скрашивалась и даже завлекала.
Да, он никогда об
этом не думал. Ее близость доставляла ему наслаждение, но до вчерашнего дня он не сознавал
этого, как мы не ощущаем воздуха, которым дышим.
Эти простые слова упали вчера в его душу, как падает с высоты камень на зеркальную поверхность воды: еще
за минуту она была ровна и спокойно отражала свет солнца и синее небо… Один удар, — и она всколебалась до самого дна.
По звуку ли
этого колокола, по тому ли, как тянул ветер, или еще по каким-то, может быть и ему самому неизвестным, признакам Петр чувствовал, что где-то в той стороне,
за монастырем, местность внезапно обрывается, быть может над берегом речки,
за которой далеко раскинулась равнина, с неопределенными, трудноуловимыми звуками тихой жизни.
— Вылечился, когда увидел ваше «вольное козачество» на службе у турецкого деспотизма… Исторический маскарад и шарлатанство!.. Я понял, что история выкинула уже всю
эту ветошь на задворки и что главное не в
этих красивых формах, а в целях… Тогда-то я и отправился в Италию. Даже не зная языка
этих людей, я был готов умереть
за их стремления.
На
этот раз молодые люди не возражали, — может быть, под влиянием живого ощущения, пережитого
за несколько минут в леваде Остапа, — могильная плита так ясно говорила о смерти прошлого, — а быть может, под влиянием импонирующей искренности старого ветерана…
Раз оставив свой обычный слегка насмешливый тон, Максим, очевидно, был расположен говорить серьезно. А для серьезного разговора на
эту тему теперь уже не оставалось времени… Коляска подъехала к воротам монастыря, и студент, наклонясь, придержал
за повод лошадь Петра, на лице которого, как в открытой книге, виднелось глубокое волнение.
Глаза молодого послушника были как-то странно неподвижны… Анна Михайловна первая заметила выражение
этого лица и глаз и нервно схватила
за руку Эвелину.
—
Это у Егорья
за пятнадцать верст, — пояснил звонарь. — У них всегда на полчаса раньше нашего вечерня… А ты слышишь? Я тоже слышу, — другие не слышат…
— Ах,
это все из-за встречи со слепым, — ответила Анна Михайловна со вздохом.
При
этом его бледное лицо всегда поворачивалось
за плывшим по синему небу огненным шаром, и глаза отражали искристый отблеск холодных лучей.
Когда же
этот шар, все выраставший по мере приближения к земле, подергивался тяжелым красным туманом и тихо скрывался
за снежным горизонтом, лицо слепого становилось спокойнее и мягче, и он уходил в свою комнату.
—
Это верно. Мы ждем, когда из-за туч проглянет опять
эта глубокая синева. Гроза пройдет, а небо над нею останется все то же; мы
это знаем и потому спокойно переживаем грозу. Так вот, небо сине… Море тоже сине, когда спокойно. У твоей матери синие глаза. У Эвелины тоже.
В самый день праздника по обе стороны «каплицы» народ вытянулся по дороге несметною пестрою вереницей. Тому, кто посмотрел бы на
это зрелище с вершины одного из холмов, окружавших местечко, могло бы показаться, что
это гигантский зверь растянулся по дороге около часовни и лежит тут неподвижно, по временам только пошевеливая матовою чешуей разных цветов. По обеим сторонам занятой народом дороги в два ряда вытянулось целое полчище нищих, протягивавших руки
за подаянием.
Петр рассеянно прислушивался к
этому живому шуму, послушно следуя
за Максимом; он то и дело запахивал пальто, так как было холодно, и продолжал на ходу ворочать в голове свои тяжелые мысли.
Ты вот сердишься, что времена изменились, что теперь слепых не рубят в ночных сечах, как Юрка-бандуриста; ты досадуешь, что тебе некого проклинать, как Егору, а сам проклинаешь в душе своих близких
за то, что они отняли у тебя счастливую долю
этих слепых.
Несколько дней он был как-то кротко задумчив, и на лице его появлялось выражение тревоги всякий раз, когда мимо комнаты проходил Максим. Женщины заметили
это и просили Максима держаться подальше. Но однажды Петр сам попросил позвать его и оставить их вдвоем. Войдя в комнату, Максим взял его
за руку и ласково погладил ее.
Он совершенно одолел песню слепых, и день
за днем под гул
этого великого моря все более стихали на дне души личные порывания к невозможному…