— Таки видно, что недаром в школе учились, — говаривал он, самодовольно поглядывая на слушателей. — А все же, я вам скажу, мой Хведько вас обоих и введет, и выведет, как телят на веревочке,
вот что!.. Ну а я и сам его, шельму, в свой кисет уложу и в карман спрячу. Вот и значит, что вы передо мною все равно, что щенята перед старым псом.
Неточные совпадения
Оказалось, однако,
что австрийские сабли не сумели выгнать из Максима его упрямую душу и она осталась, хотя и в сильно попорченном теле. Гарибальдийские забияки вынесли своего достойного товарища из свалки, отдали его куда-то в госпиталь, и
вот, через несколько лет, Максим неожиданно явился в дом своей сестры, где и остался.
Даже свободным мыслителям сороковых и пятидесятых годов не было чуждо суеверное представление о «таинственных предначертаниях» природы. Немудрено поэтому,
что, по мере развития ребенка, выказывавшего недюжинные способности, дядя Максим утвердился окончательно в убеждении,
что самая слепота есть лишь одно из проявлений этих «таинственных предначертаний». «Обездоленный за обиженных» —
вот девиз, который он выставил заранее на боевом знамени своего питомца.
— Не скажите, пане, — заговорил он. — Такую дуду не найти вам ни у одного пастуха в Украйне, не то
что у подпаска… То все свистелки, а это… вы
вот послушайте.
— Тьфу, прости боже! совсем поглупел парубок!
Что мне твоя дуда? Все они одинаковые — и дудки, и бабы, с твоей Марьей на придачу.
Вот лучше спел бы ты нам песню, коли умеешь, — хорошую старую песню.
— Какой ты смешной, — заговорила она с снисходительным сожалением, усаживаясь рядом с ним на траве. — Это ты, верно, оттого,
что еще со мной не знаком.
Вот узнаешь меня, тогда перестанешь бояться. А я не боюсь никого.
—
Вот, видишь ли, — заговорила она смущенно, — он говорит,
что различает некоторую разницу в окраске аиста, только не может ясно понять, в
чем эта разница… Право, он сам первый заговорил об этом, и мне кажется,
что это правда…
Он, как и прежде, стоял в центре громадного темного мира. Над ним, вокруг него, всюду протянулась тьма, без конца и пределов: чуткая тонкая организация подымалась, как упруго натянутая струна, навстречу всякому впечатлению, готовая задрожать ответными звуками. В настроении слепого заметно сказывалось это чуткое ожидание; ему казалось,
что вот-вот эта тьма протянется к нему своими невидимыми руками и тронет в нем что-то такое,
что так томительно дремлет в душе и ждет пробуждения.
Ей представилось на мгновение,
что она уже там, в этом далеком мире, а он сидит
вот здесь, один с опущенною головой, или нет…
Было тихо; только вода все говорила о чем-то журча и звеня. Временами казалось,
что этот говор ослабевает и вот-вот стихнет; но тотчас же он опять повышался и опять звенел без конца и перерыва. Густая черемуха шептала темною листвой; песня около дома смолкла, но зато над прудом соловей заводил свою…
—
Вот этот играет, так уж играет.
Что? Не правду я говорю?
— Ты
вот знаешь,
что нет, а я тебе говорю,
что есть. От вас, зрячих, тоже сокрыто многое…
—
Вот он спрашивает, — сказала Эвелина Максиму, —
что может означать выражение «красный звон»? Я не могу ему объяснить.
— Именно — красная и горячая. И
вот красный цвет, как и «красные» звуки, оставляет в нашей душе свет, возбуждение и представления о страсти, которую так и называют «горячею», кипучею, жаркою. Замечательно,
что и художники считают красноватые тоны «горячими».
— Уверен, — ответил Петр упрямо и жестко. — Я теперь часто завидую Егору, тому,
что на колокольне. Часто, просыпаясь под утро, особенно когда на дворе метель и вьюга, я вспоминаю Егора:
вот он подымается на свою вышку…
Ты
вот сердишься,
что времена изменились,
что теперь слепых не рубят в ночных сечах, как Юрка-бандуриста; ты досадуешь,
что тебе некого проклинать, как Егору, а сам проклинаешь в душе своих близких за то,
что они отняли у тебя счастливую долю этих слепых.
Слушай же теперь,
что я скажу тебе: если ты захочешь исправить нашу ошибку, если ты швырнешь судьбе в глаза все преимущества, которыми жизнь окружила тебя с колыбели, и захочешь испытать участь
вот этих несчастных…
Он сделался бледен как полотно, схватил стакан, налил и подал ей. Я закрыл глаза руками и стал читать молитву, не помню какую… Да, батюшка, видал я много, как люди умирают в гошпиталях и на поле сражения, только это все не то, совсем не то!.. Еще, признаться, меня
вот что печалит: она перед смертью ни разу не вспомнила обо мне; а кажется, я ее любил как отец… ну, да Бог ее простит!.. И вправду молвить: что ж я такое, чтоб обо мне вспоминать перед смертью?
Неточные совпадения
Аммос Федорович.
Вот тебе на! (Вслух).Господа, я думаю,
что письмо длинно. Да и черт ли в нем: дрянь этакую читать.
Анна Андреевна. После?
Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово:
что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас».
Вот тебе и сейчас!
Вот тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала,
что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает,
что он за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Один из них, например,
вот этот,
что имеет толстое лицо… не вспомню его фамилии, никак не может обойтись без того, чтобы, взошедши на кафедру, не сделать гримасу,
вот этак (делает гримасу),и потом начнет рукою из-под галстука утюжить свою бороду.
Да объяви всем, чтоб знали:
что вот, дискать, какую честь бог послал городничему, —
что выдает дочь свою не то чтобы за какого-нибудь простого человека, а за такого,
что и на свете еще не было,
что может все сделать, все, все, все!
— Анна Андреевна именно ожидала хорошей партии для своей дочери, а
вот теперь такая судьба: именно так сделалось, как она хотела», — и так, право, обрадовалась,
что не могла говорить.