Неточные совпадения
— Ну, кому, скажи, пожалуйста, вред от благодарности, — говорил
мне один добродетельный подсудок, «не бравший взяток», — подумай: ведь дело кончено, человек чувствует, что всем
тебе обязан, и идет с благодарной душой… А
ты его чуть не собаками… За что?
В это время
я ясно припоминаю себя в комнате больного.
Я сидел на полу, около кресла, играл какой-то кистью и не уходил по целым часам. Не могу теперь отдать себе отчет, какая идея овладела в то время моим умом, помню только, что на вопрос одного из посетителей, заметивших
меня около стула: «А
ты, малый, что тут делаешь?» —
я ответил очень серьезно...
—
Я сволочь, царю помочь, а
ты сам каторжан.
— Ну, что делать, — сказал Петр, —
я и сам вижу: умираешь… Все когда-нибудь умрем.
Ты сегодня, а
я завтра… Позовите священника, пусть приготовится, как следует доброму христианину.
— Что
ты так на
меня смотришь? — спросил Дешерт жалобно и ворчливо.
Наконец
я подошел к воротам пансиона и остановился… Остановился лишь затем, чтобы продлить ощущение особого наслаждения и гордости, переполнявшей все мое существо. Подобно Фаусту,
я мог сказать этой минуте: «Остановись,
ты прекрасна!»
Я оглядывался на свою короткую еще жизнь и чувствовал, что вот
я уже как вырос и какое, можно сказать, занимаю в этом свете положение: прошел один через две улицы и площадь, и весь мир признает мое право на эту самостоятельность…
—
Ты дышишь? — спрашивал
меня добряк Сурин.
— За
тобой пришли? — спросил
меня воспитатель.
— Постой, — перебила мать, — теперь послушай
меня. Вот около
тебя новое платье (около
меня действительно лежало новое платье, которое
я с вечера бережно разложил на стуле). Если придет кто-нибудь чужой со двора и захватит…
Ты захочешь отнять?..
— Полицмейстер
мне говорил, что
тебя тоже уже записали…
— Почему
ты мне не скажешь?.. И почему
ты меня избегаешь?..
— Вот погоди, —
я принесу
тебе книжечку: из нее
ты поймешь еще больше, — сказал он в заключение.
—
Ты сломал дерево? — спросил
меня какой-то незнакомый ученик, подошедший с задней парты.
—
Ты славный малый, начинаешь недурно! — с покровительственной важностью одобрил
меня Крыштанович. В его глазах
мне недоставало еще только карцера и порки.
— А
меня, знаешь… того… действительно сегодня будут драть…
Ты меня подожди.
—
Тебе это… ничего? — спросил
я с сочувствием.
—
Ты боишься соврать своей матери? — сказал он с оттенком насмешливого удивления… — А
я вру постоянно… Ну, однако,
ты мне дал слово… Не сдержать слово товарищу — подлость.
— Откуда у
тебя столько денег? — спросил
я у моего бойкого товарища, когда мы вышли из лавочки…
— Хорошо, — ответил
я. — А
ты уже здесь бывал?
— Кто такой? — спросил он несколько скрипучим высоким тенором. — А, новый? Как фамилия? Сма — а-три
ты у
меня!
— Что он
тебе говорил? — спросил один из них, Кроль, с которым
я уже был знаком.
А! Толкуй
ты мне о подножии.
«Что
тебе надо от
меня, несчастная блуждающая душа?» — спросил Ян.
— А чей
ты, хлопче?
Я что-то таких не видал.
В следующий раз, проходя опять тем же местом,
я вспомнил вчерашнюю молитву. Настроение было другое, но… кто-то как будто упрекнул
меня: «
Ты стыдишься молиться, стыдишься признать свою веру только потому, что это не принято…»
Я опять положил книги на панель и стал на колени…
— Слушай, — решился
я спросить, — над чем
ты так смеялся вчера?..
— Ну, иди.
Я знаю:
ты читаешь на улицах, и евреи называют
тебя уже мешигинер. Притом же
тебе еще рано читать романы. Ну, да этот, если поймешь, можно. Только все-таки смотри не ходи долго. Через полчаса быть здесь! Смотри,
я записываю время…
Да смотри ты, ты не входи, брат, в кладовую, не то
я тебя, знаешь! березовым-то веником, чтобы для вкуса-то!
— Да нет же, нет! — вскинулась Пульхерия Александровна, перебивая его, — ты думал,
я тебя так сейчас и допрашивать начну, по бабьей прежней привычке, не тревожься.
Упрямец! ускакал! // Нет ну́жды,
я тебя нечаянно сыскал, // И просим-ка со мной, сейчас, без отговорок: // У князь-Григория теперь народу тьма, // Увидишь человек нас сорок, // Фу! сколько, братец, там ума! // Всю ночь толкуют, не наскучат, // Во-первых, напоят шампанским на убой, // А во-вторых, таким вещам научат, // Каких, конечно, нам не выдумать с тобой.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
«
Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен
я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю
я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Татьяна, милая Татьяна! // С
тобой теперь
я слезы лью; //
Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде //
Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, //
Ты негу жизни узнаешь, //
Ты пьешь волшебный яд желаний, //
Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь
ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед
тобой // Твой искуситель роковой.
Не
ты ль, с отрадой и любовью, // Слова надежды
мне шепнул?