Неточные совпадения
— Вставай, скорей…
Что я
тебе покажу!
— Ну, кому, скажи, пожалуйста, вред от благодарности, — говорил мне один добродетельный подсудок, «не бравший взяток», — подумай: ведь дело кончено, человек чувствует,
что всем
тебе обязан, и идет с благодарной душой… А
ты его чуть не собаками… За
что?
— Боже мой! — испуганно сказала мать. — А
ты что же?
В это время я ясно припоминаю себя в комнате больного. Я сидел на полу, около кресла, играл какой-то кистью и не уходил по целым часам. Не могу теперь отдать себе отчет, какая идея овладела в то время моим умом, помню только,
что на вопрос одного из посетителей, заметивших меня около стула: «А
ты, малый,
что тут делаешь?» — я ответил очень серьезно...
— Слышал,
что умираешь! Пришел с
тобой проститься…
— Ну,
что делать, — сказал Петр, — я и сам вижу: умираешь… Все когда-нибудь умрем.
Ты сегодня, а я завтра… Позовите священника, пусть приготовится, как следует доброму христианину.
Наконец я подошел к воротам пансиона и остановился… Остановился лишь затем, чтобы продлить ощущение особого наслаждения и гордости, переполнявшей все мое существо. Подобно Фаусту, я мог сказать этой минуте: «Остановись,
ты прекрасна!» Я оглядывался на свою короткую еще жизнь и чувствовал,
что вот я уже как вырос и какое, можно сказать, занимаю в этом свете положение: прошел один через две улицы и площадь, и весь мир признает мое право на эту самостоятельность…
— Ну,
что?
Тебе теперь приятно?
—
Что бы
ты сделал, если бы он стал так же смеяться над «гостией» (католическое причастие)?
— Толкуй больной с подлекарем!
Что справедливо,
что несправедливо…
Тебя не спросили. Вы присягали, и баста!
— Толкуй больной с подлекарем! — сказал отец с раздражением, чувствуя,
что судья склоняется к противной стороне, — так он
тебе и отдал! Если он сильнее…
— А, пустяки! — рассердился отец, видя,
что его шансы становятся еще слабее. — Ну, а если
ты сам отдал?.. И обещал никогда не требовать назад? А потом кричишь: отдавай?..
— А! Так
ты хочешь ее поскорее обрадовать… Ну, хорошо, хорошо, это можно… — И, сделав по ведомости перекличку, он развел оставшихся по классам и потом сказал: — Ну,
что ж. Пойдем, господин Крыштанович. Тетушка дожидается.
—
Что он
тебе говорил? — спросил один из них, Кроль, с которым я уже был знаком.
Великий Наполеон потрепал его по плечу и сказал: «Mon brave petit Lumpi»,
что значит: «
Ты, Лемпушка, есть молодец»…
—
Чем это тут пахнет, а? Кто знает, как сказать по — немецки «пахнет»? Колубовский!
Ты знаешь, как по — немецки «пахнет»? А как по — немецки: «портить воздух»? А как сказать: «ленивый ученик»? А как сказать: «ленивый ученик испортил воздух в классе»? А как по — немецки «пробка»? А как сказать: «мы заткнем ленивого ученика пробкой»?.. Колубовский,
ты понял? Колубовский, иди сюда, komm her, mein lieber Kolubowski. Hy-y!..
— И знаешь,
что я
тебе скажу: когда человек повидает все то,
что я видел, и поговорит с умными людьми, то… Ну, одним словом, человек многому перестает верить так слепо, как прежде…
— Почему же
ты думаешь,
что это все твоему Яну не приснилось?
— Ну, положим,
что существует, хотя
ты, по обыкновению, его и переврал. Из деяний апостольских известны многие случаи,
что даже от предметов, коими при жизни пользовались святые люди, как-то: главотяжи, убрусцы и иные тому подобные… Так и от них происходили чудеса и исцеления.
— Гей, гей!.. Скажу
тебе, хлопче, правду: были люди — во времена «Речи Посполитой»… Когда, например, гусарский регимент шел в атаку, то, понимаешь, — как буря: потому
что за плечами имели крылья… Кони летят, а в крыльях ветер, говорю
тебе, как ураган в сосновом бору… Иисус, Мария, святой Иосиф…
— А теперь… Га! Теперь — все покатилось кверху тормашками на белом свете. Недавно еще… лет тридцать назад, вот в этом самом Гарном Луге была еще настоящая шляхта… Хлопов держали в страхе… Чуть
что… А! сохрани боже! Били, секли, мордовали!.. Правду
тебе скажу, — даже бывало жалко… потому
что не по — христиански… А теперь…
В следующий раз, проходя опять тем же местом, я вспомнил вчерашнюю молитву. Настроение было другое, но… кто-то как будто упрекнул меня: «
Ты стыдишься молиться, стыдишься признать свою веру только потому,
что это не принято…» Я опять положил книги на панель и стал на колени…
— Два пирожка… Давай копейку… У
тебя что? Колбаса на три копейки? Тоже копейку.
— Да, вот неприятная сторона известности… А скажи, думал ли
ты,
что твой брат так скоро станет руководителем общественного мнения?
—
Ты еще глуп. А я
тебе по всем правилам логики докажу,
что это так. Посылка: печать руководит общественным мнением! Отвечай: да или нет?
— Знаешь? — скептически возразил Игнатий. — Когда же
ты выучил? В четверти опять будут двойки. Даже неприятно ехать с
тобой домой:
что скажешь старикам?
—
Ты еще глуп и все равно не поймешь…
Ты не знаешь,
что такое юмор… Впрочем, прочти вот тут… Мистер Тутс объясняется с Флоренсой и то и дело погружается в кладезь молчания…
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Бонапарт
ты проклятый!» Потом прикрикнул на всех: «Эй вы, любезные!» — и стегнул по всем по трем уже не в виде наказания, но чтобы показать,
что был ими доволен.
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул какую-то песню, до такой степени необыкновенную,
что сам Селифан слушал, слушал и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь
ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу.
— Андрей Иванович, помилуйте! — сказал он, взявши его за обе руки. — Какое ж оскорбление?
что ж тут оскорбительного в слове
ты?